Андрей Лещинский - Причина смерти

Убежать они, конечно, не могли, меньше надо пьянствовать и бездельничать. Андрей ударил одного по щиколотке носком полуботинка, тот упал, второй рванул от страха, потом силы улетели вместе с осознанием происходившего, он стал замедлять бег, замер, дрожа. Андрей забрал сумочку из негнущихся судорожных пальцев, несильно, чтобы не брать греха, толкнул ногой; тот упал и лежал, не вставая, не зная, что будет дальше. Андрей бросил этих двух уродов — полежат да уйдут. Вокруг, как обычно, ни одного милиционера, народ вообще ничем не интересуется, только он один такой сумасшедший. Он пошёл наверх, там выяснилось, что он действительно сумасшедший — хотел, как лучше, а вышло по-идиотски. Ограбленная дама, увидев бегущего сверху человека, пораскинула мозгами и решила, что это — ещё один грабитель, готовящийся похитить у неё одежду, честь, неизвестно, что ещё. Стала спасаться, побежала, сломала или сильно вывихнула ногу, теперь лежала на спине за тысячи километров от родного Новосибирска, окружённая кудахчущими спутницами по туристической группе, смотрела снизу вверх на Андрея с сумочкой в руках, говорила «спасибо», а сама думала «чтоб ты сдох».

«Чтоб ты сдохла», — думал и Андрей, которому пришлось вместо отдыха и прогулок брать машину, везти глупую бабу в больницу, злиться, глядя на её несчастный вид и испачканную падением одежду, терять время, нервы, деньги, правда пустяковые. Особо злили его суетившиеся подружки, слава богу, дорожившие своим временем, алкавшие шмоток и не поехавшие в больницу, оставившие его в покое. Только одна новосибирская туристка проявила наличие мозгов, порядочности и воли. Она действительно умела и хотела помогать, была тихо и молча рядом, знала, что делать и как быть полезной. Андрей сначала ошибся и принял её за дочку пострадавшей — той было лет тридцать пять, и естественно было наделить её пятнадцати-шестнадцатилетним ребёнком. Потом взглянул повнимательней, послушал их разговоры и понял, что девушка, хоть и молода, но успела закончить новосибирский университет и теперь работает вместе с этой в какой-то нудной научно-производственной конторе. Странное смешение возраста и внешности вызвало интерес. Закончив всё и сдав страдалицу в приёмный покой, он предложил девушке поесть, получил согласие, потом общение плавно и задумчиво перетекло в совместный ужин в гостинице «Виру», совместный вечер и совместную кровать. Она не была шлюхой, он был уверен в этом, но легла с ним, так же просто и естественно признавая его право на ласку и отдых после тяжёлых и неприятных трудов, как он предложил ей еду и вино. Она была очень маленькой, макушка еле доставала до его плеча, тоненькой и гибкой, с красивой фигурой, мальчишеской грацией и женскими изгибами округлого тела.

Он звонил ей из Коми, просил приехать, завтра днём поедет встречать в аэропорт.

— А сколько билет стоит из Новосибирска? — спросил Карась.

— Не знаю. Может, рублей сто?

— За такие деньги здесь можно бабу любую достать. Вон, Артур тебе хоть пять штук за сотню приведёт. У него любые есть.

— Андрюше особые нравятся. Выпьем за девочек, похожих на мальчиков, и за мальчиков, похожих на девочек, — оживлённо и довольно сказал Дима и действительно отпил из стакана.

— Травести из ТЮЗа можно, хочешь? — спросил Миша, улыбаясь и слизывая языком капли коньяка с края стакана. Он постарался сделать это движение развязным и сексуальным, почти получилось, Джолька задрожала и вздохнула через сжатое горло, Анжелка подошла поближе.

— Как же ты, такой здоровый, на такую маленькую залазил? Не раздавил? — спросила пышнотелая Джолли, чтобы скрыть смущение и спёртость духа.

— Зато низенько, — хмуро ответил Бык, жалея о рассказе.

— Ну чего, в книжные пойдёшь? — спросил Доктор.

— Неохота чего-то. Поехали ко мне, что ли. Посидим, выпьем.

Вся компания, кроме Карася, Лидки и Анжелы, которых Бык не позвал, и Димы, который обещал подъехать через час, двинулась в конец Лесного на хату к Андрею за выпивкой, разговорами, так сказать, оттяжкой, потом, если будет в кайф, сексом, сном и утренним похмельем.

Следующий день назывался длинно и сложно: тридцать первое августа одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Длинным и сложным был его переход через дорогу времени, и длинными и сложными были его многоразличные следы, оставленные на этой дороге.

Боря приближался к этому дню, как полуспящий от тоски и скуки и полубодрствующий от раздражения и ребристых неудобств пассажир общего вагона занудного деревенского поезда. Он ехал в такой помойке когда-то по маршруту Тихвин-Будогощь. Два грязных вагона, первый из которых был скособочен вправо, а второй влево, влеклись полями, лесами и болотами чёрным дымным паровозом, гудевшим, свистевшим, пыхтевшим и то закрывавшим, то открывавшим поддувало. Отъезд состава из Тихвина сопровождался пьяными воплями всегда опаздывавших алкоголиков, бежавших ко второму вагону со страстно целеустремлёнными лицами, путь был заполнен общим пьянством, падениями и храпами в проходах, площадке между вагонами, туалетах, которые в результате этих действий оказались оба заперты изнутри, что украсило поезд жёлтыми струями изо всех дверей и даже из некоторых окон. Поезд стоял, полз, иногда разгонялся, казалось, он сбился, заехал куда-то, где нет дороги, нет цели и не может быть окончания пути. Однако, это была ошибка, источником которой послужили качания, запахи, спутники, малый и плохой обзор из грязных окон и всякое такое прочее.