Андрей Лещинский - Причина смерти

Он подошёл, видно, услышав хвост разговора, поставил стакан, отхлебнул, как горячий чай, и запил водичкой. Толстый был и правда толст, с толстыми щеками, с кудрявой бородой, широкополой соломенной шляпой, обвитой чёрной лентой в горошек, безразмерной рубахой навыпуск, серым бантиком на шее и большой серебряной серьгой в левом ухе. Он был добр, раздражителен, в этой тридцатилетней компании никто не видел на его лице явных знаков скорой смерти, — а увидеть было нетрудно, Толстый умер от инфаркта на тридцать четвёртом году грустной жизни. Его уважали, он был умён, интересен, хотя абсолютно бесполезен себе и другим, пил, а как выпьет, хорошо рассказывал.

— Конечно, ругать дураков нетрудно, да и есть за что. Человек, скажем, умный, красивый, сильный, деятельный, ну чего там ещё добавить, гордится собой, добивается, приносит пользу — ну там изобретает, благодетельствует, завоёвывает любовь, остаётся в благодарной памяти и так далее.

А вот я в начале этого года ехал в трамвае по улице Жуковского. На остановке, ну, последней перед Лиговским проспектом, мы чего-то там застряли, я посмотрел в окошко. Увидел молодую девушку, студентку, что ли, ну молодую такую… тоненькую, ухоженную, в дублёнке такой, длинной, дорогой, даже очень, наверное. Она так была, без шапки, в перчатках, брюнетка, волосы длинные, в общем, ну… — он потряс рукой, — что надо. Умная, красивая, богатая. Беседовала она с двумя тоже студентами. Тоже молодые, весёлые, красивые, богатые, какие хотите. Главное, что при этом приятные все ребята. Видно, хорошие, умные люди. В общем, поговорили они, посмеялись, молодые люди даже как-то поклонились и пошли направо. Девушка изогнулась красиво, помахала им рукой и пошла в другую сторону. Я позавидовал, конечно, всё бы ничего, да там вот рядом стояла ещё одна девушка. Вот, понимаете, такая колода, толстая, пальто розовое выше колен, шапка какая-то зелёная, ноги расставила, руки растопырила, лицо тупое, бедность жуткая, стоит, смотрит на этих ребят, даже рот разинула. Ничего в ней хорошего нет, а в тех ничего плохого.

Вот тут-то я и подумал, что, что для этой красивой обычный эпизод, так сказать нижний уровень жизни, для другой — недостижимая вершина. Никогда, вообще никогда, на самом топе жизни такого у неё не будет. Так-то, никогда ей этого не достичь, хоть на голову встань. Так как, есть той, чем гордиться? Ах, господи.

Он допил свой стакан, грамм сто пятьдесят, не меньше. Карась подумал и спросил:

— Так ты ту-то бабу упустил, что ли? Пошёл за ней?

— Не грусти, давай лучше выпьем, — ласково сказал Дима.

Боря поднял глаза, посмотрел на Толстого и сказал:

— Брось ты. Всё равно всем подыхать.

Миша нюхал воздух, как собака на охоте, и медленно крутил головой, стараясь увидеть одновременно Диму и Толстого.

Толстый загрустил, стал водить стаканом по лужице, которую кто-то успел напустить из чашки, Миша посмотрел ещё немного, потом неожиданно убежал и скоро принёс три стакана с коньяком — по полтинничку себе и Диме и соточку Толстому. Он не часто разорялся, значит, просквозила где-то эта история.

За Бориной спиной возникло шевеление, человек хлопнул его по спине и сказал тонким, слегка заунывным и занудным голосом:

— Боря, добрый день. Можно с тобой поговорить?

Он обернулся; пока крутился, выпрямлялся из задумчивой расслабленности в недоброжелательность и собранность, лицо меняло выражение, подтягиваясь и готовясь недобро и резко взглянуть на собеседника. Речь должна была пойти о деньгах, он не сомневался, узнав по голосу человека и поняв смысл интонаций и строя фразы. Это был Яша Таракан из-за соседнего столика. Он крутился на холстах, иногда на досках, Боря понимал в этом мало, поэтому пути их и интересы почти никогда не пересекались. Столы не уважали друг друга, Боря отошёл с Яшей в сторону, сопровождаемый слабыми уколами злых, презрительных и завистливых взглядов.

— Боря, слушай. Мне сказали, что с тобой можно на эту тему поговорить.

— Кто сказал?

— Да вон Ян сказал. Ты знаешь Яна?

Яша махнул головой с узким горбоносым интеллигентным профилем в сторону своего стола, где маленький кругломордый Ян тихо разговаривал, свесив усы чуть не до стола, с Артуром, пожилым противным корейцем, которого Боря терпеть не мог.

— Яна знаю. Ну и чего?

— Да ты понимаешь, какое дело. Я же на книгах не кручусь, мне бы, ты знаешь… — Яша махнул руками в стороны, потом вверх, как бы обозначая в воздухе размеры четырёхугольной картины.