Андрей Лещинский - Причина смерти

— Сексуальный акт… А чего ты понимаешь в сексуальных актах? — Дима рассердился и сверху вниз во всех возможных смыслах посмотрел на Мишу. Тот понял, что что-то не так, хотя, чего конкретно, понять не мог, выдвинул, сколько возможно, ещё вперёд нос и глаза, а нижнюю челюсть задвинул назад, виноватой улыбкой и вытаращенным взглядом готовясь по возможности в шутливой манере вынести то, что Диме захочется возложить на его стремление к доброте и преданности.

— Ты думаешь, — продолжал Дима, — что для сексуального акта обязательно нужна баба?

— Не обязательно баба, — радостно хихикнул Миша.

— Заткнись. Чего ты… Я, например, получил большое удовольствие от того, как Боря трахнул эту вот книжку. У тебя так никогда не получится.

Дима говорил громко и протяжно. Для «Сайгона» в таких разговорах ничего особенного не было, но всё же при последних словах, произнесённых вслух и не сглаженных эвфемизмами при переносе на бумагу, за соседним столиком произошло некоторое движение, несколько робких случайных мужичков постарались, не покидая место, отодвинуться от стоявшего к ним спиной Димы, отчего они все разом тихонько затопали ногами и сместились немножко по кругу.

Боря, привыкший ко всем этим пристёбам, пил кофе и разглядывал давно крутившуюся перед его глазами Катькину попку, маячившую среди других, тоже обтянутых джинсами, тоже круглых и весёлых сайгонских попок. Катька выделывалась перед знакомыми барышнями — Женей, Джолькой, Лидкой, ещё какими-то, да и было ей отчего выделываться: не каждой достаётся такой любовник, не у каждой на попе штаны в триста рублей, не у каждой деньги и счастье.

Миша взглянул в ту же сторону, забыл об обидах, сказал быстро, с дружеским приколом:

— Конечно, не получится, куда уж мне книжки трахать. Это Боря только может. А ты чего, одни книжки теперь, что ли? С Катькой-то у тебя как, хорошо она даёт?

— Что могу взять, всё даёт. — Боря не собирался обижаться, думал над своими странными словами, над Димиными подколочками, над тем, где взять денег. За дежурство в реанимации больницы Куйбышева сутки через трое он получал сто восемьдесят рублей в месяц. На два дня этих денег могло хватить, а на что жить остальные двадцать восемь, даже двадцать девять, учитывая, что сейчас август? Ничего такого, чтобы подкрутиться, не попадалось, Катькино веселье стоило дорого, да и вообще… О деньгах он думать не любил, поэтому мрачнел, стал смотреть в щель между верхом живота и краем столешницы.

Миша не мог успокоиться:

— Ты, может быть, мало берёшь. Дал бы попробовать. А? Или жалко?

— Жалко, — ответил Боря, лишь бы ответить что-нибудь.

— Ты что, Катьку на содержание взял? — спросил подошедший минуту назад Карась, человек простой, по-простому выпивающий и мыслящий. Он как-то крутился на макулатурных изданиях, на альбомах, на том, на сём, в компании этой его терпели из-за Длинного, который умел умиляться его туповатой простоте и уверять себя и прочих, что видит за простотой глубины чувств и озарений. Карась постоял, послушал, понял что как мог и задал простой вопрос, достаточно ясный, справедливый, с ясным ответом, но заданный с использованием лексики, интонаций и собственного вида, которые смутили в общем-то не злых слушателей, заставили их замолчать, потом сменить тему разговора.

Они стали пить кофе, Дима ещё и коньяк. Он стал рассказывать о том, как несколько дней назад был на какой-то тусовке с какими-то художниками, о том, как они пытаются подражать Генераличу, — Боря знал, кто это такой, Миша покивал, будто знает, Карась матюгнулся без звука, мелким движением губ. Дима ясным голосом, часто поправляя очки, всегда и немедленно отмечавшие попытками падения употребление их носителем алкоголя, говорил о бездарности художников, об их глупом гоноре, о том, что они не только не могут усвоить манеру югославских примитивистов, но даже не понимают, что, собственно говоря, следует усваивать. Он рассказывал о какой-то уродливой и глупой женщине, жалко и униженно, на положении рабыни и общей давалки, живущей при этом артистическом братстве, говорил о её жуткой внешности, тупости и унылых попытках зазнайства. Миша радостно слушал, кивая головой и двигая по лицу улыбку, Карась хрюкал, соглашаясь, — хоть незнакомого ругают, а приятно. Боря смотрел, куда смотрел, всё в эту щель, уходить не хотел, вытаскивать глаза не собирался.

— Знайте же, гордые духом, что и крестьянки чувствовать умеют, — проговорил с тяжёлым вздохом подходивший тяжёлой и усталой от тяжести походкой Толстый, который брал себе напитки отдельно от всех, не у стойки с кофеварками, а у входа, там, где давали коньяк — кофе его не особенно интересовал, а коньяк поддерживал, вот он и взял несколько капель и стакан сока.