Андрей Лещинский - Причина смерти

— Теория просто п…дец, — заметил Дима. — Изумительно стройная, логичная, тебе бы опубликовать её и стать кандидатом философских наук. В ВАКе все о…еют от счастья. Только у тебя чего-то позднее развитие. Такие теории надо в десятом классе придумывать и обсуждать на пионерских утренниках.

— А чего тебе в ней не так? — начал сердиться Боря.

— Всё так. Что ты! Всё ясно и логично, возразить нечего. Только во рту такой привкус, как г…на нажрался. Принёс бы ты, правда, коньячку.

— Ах, господи, — Боря остыл и хотел смягчить ситуацию. — Ну почему, как скажешь что-нибудь искренне, так сразу с дерьмом смешают. Ну что, так только и стебаться всю жизнь, что ли?

— А почему как искренне, так теория? Меня от коммунистических теорий с детства тошнит, и ты тоже, как инструктор райкома. Ну что, пойдёшь? А то я схожу…

Боря приподнял глаза, намереваясь подняться весь и, повернувшись, отправиться к выходу, в первый зал и взять там три стакана коньяку, ещё, наверное, сока, а если глянется, то, может быть, и рыбки. Луч взгляда, поднимаясь вместе с ним, черкнул по скользкой крышке старого стола, потом запнулся, ожидая поворота тела, стукнулся обо что-то, был вынужден остановиться, пробить усилием пелену обиды, раздражения и скуки, стереть их пятна с человеческой фигуры, которая и послужила стопором для взгляда.

Он, как сквозь окно, с которого быстрая и умелая рука стирает грязь, увидел немолодого, лет сорока, и нетолстого мужчину среднего роста, стоявшего, наклонив голову к чашке кофе, в которой он размешивал сахар ложечкой, однако, хотя он и согнулся немного вперёд к столу, в его позе вовсе не было сутулости, он был абсолютно свободен и естествен, стоял ровно так, как удобно стоять за таким столом, без аффектации и без слабости. Превосходство раздражает, с утра усталый и немного пьяный Боря хотел подумать что-нибудь плохое, типа «жлоб» об этом незнакомом человеке, потом, решив, что можно перед этим посмотреть ещё, взглянул в его лицо, увидел интеллигентный профиль, нос с горбинкой, напоминавшей букву «S» наоборот, тоненькие усики, прищуренные глаза за очками в тоненькой жёлтой оправе, слегка вьющиеся неяркие волосы, странное выражение этого лица, слегка брезгливое, безразлично-жестокое и избалованно-капризное. Тревожная и непонятная смесь заставила продолжить обзор, неприятный мужчина был в светлом костюме из какой-то жёсткой и лёгкой ткани, серой полосатой рубахе с мягким стоячим воротником; пиджак — Боря первый раз видел такой — был с короткими рукавами, часы он разглядеть не смог, но фирму не спрячешь, от этого человека, его манер, одежд и выражений лица исходил густой запах богатства — не тех денег, которые могли заработать Боря или Андрей, или все эти Клопы и Проказы, а чего-то такого, о чём читаешь в романах из американской роскошной жизни, вроде «Банкира» Лесли Уоллера и чего-то вроде этого. Человек был стерильно, клинически чист, это был знак умелой работы усердных слуг, волосы были уложены парикмахером. Доктор выпрямился, подтянулся, вспомнил, что он тоже не с помойки и на руке у него золотой «Ролекс», что он тоже в месяц имеет больше, чем средняя советская семья в год, ещё раз взглянул на этого человека и признал его права на капризы, жестокости и брезгливость.

Снова вверх поднялись глаза Доктора, он стал смотреть на левое веко незнакомца — единственную часть его глаз, доступную обозрению, и, поймав быстрые движения скорого зрачка, понял, что взгляд совершает короткие колебательные движения от стола к чему-то, находящемуся несколько поодаль и безусловно очень интересному, раз личность со столь тяжёлым грузом свойств сочла возможным смутиться и разглядывать это украдкой.

Глаза Доктора устремились налево от той стороны, где окна, к стойке, следуя за пунктирной линией взгляда этого человека, которому не мешали смотреть — в наполнявшемся постепенно «Сайгоне» только двое были достаточно смелы, чтобы встать за его столик, у которого обычно толкалось пять-шесть человек, они не зашли на его половину стола, стояли по бокам на расстояниях шага, оставив между собой кусок пространства, достаточный, чтобы не мешать его обзору.

Доктор стоял прямо, подтянувшись, усталость преобразовалась в задумчивость, а опьянение в отстранённость, его взгляд полз по этому невидимому пунктиру и наконец дополз до его окончания, обозначенного человеческой фигурой, стоявшей спиной к одной из колонн, поддерживавших многоэтажный груз камней, брёвен и глины над теми, кто был в этих залах.