Андрей Лещинский - Причина смерти

И вот, в эти то ли краткие, то ли бесконечно длинные мгновения или дни, он не знал, бессмысленных мучений, страданий и напряжений, он стал думать о той, которую встретил тридцать четыре года назад в несуществующем уже «Сайгоне», в несуществующей стране, в городе с уже несуществующим названием.

Она стояла тогда у колонны, совсем рядом, но не прислонившись — она никогда ни к чему не прислонялась, на ней были синие джинсовые шорты, очень короткие, на манер почти что трусиков, белая рубашка с погончиками была заправлена за грубый ремень, придавая милитаризованные оттенки образу и находясь в возбудительном противоречии с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами, небрежно обнажавшими основание левой груди, и детского размера кроссовками с беленькими носочками. Наряд был странен, никто в шортах по городу не ходил, вещи были новые и фирменные, разгадка странности была проста, источником её послужил какой-нибудь западный модный журнал, долетевший до сибирских лесов, и провинциальное незнание реалий ленинградской жизни. На неё смотрели, не один только этот крутой, просто его взгляд сильнее всего задел Доктора; она не отвечала вниманием на общее внимание сайгонской публики, не рассматривала их в ответ, что было бы естественно для полудеревенской девочки, она стояла в мальчишеской позе на полной ступне левой ноги и носке слегка согнутой правой, введя большие пальцы рук в щели карманов, оставив ладони и другие пальцы снаружи, голову держала прямо и смотрела перед собой прищуренными большими глазами, глубоко задумавшись, или даже не задумавшись, а спокойно уйдя из «Сайгона» куда-то к себе, где нет ни мыслей, ни чувств, а только собственные воля и желания.

Он вспомнил её фигуру, лицо, цвета и нюансы, дыхание мешало, получалось плохо. Маленькая, худенькая, стройные длинные ноги, бёдра, грудь, лицо европейско-азиатского типа, он вспомнил: её отец был татарин, — всё это было прекрасно, но скольких таких длинноногих, узкобёдрых, с большой или маленькой грудью, с разными лицами и глазами видел он в жизни? Все забылись. Вдруг ему стало удобнее лежать, он ощутил, как кровать неожиданно начала повторять изгибы и движения его тела, как токи воздуха приятно охладили потные уголки и складочки, как иглы перестали колоть и стали греть, и он вспомнил, как она выглядела. Он вспомнил, как любой изгиб, любое остриё, складка, ямка, впадина её тела находили полное и послушное соответствие в его складках, выпуклостях, остриях, а если правда, а очень похоже, что правда, и у человека не одно тело, а много — всякие там астральные, духовные, ментальные, то во всех этих астралах и менталах всё было так же, она давила, колола, натирала, щипала, где хотела, ему всё было удобно, все его неудовольствия лёгким дымком робкого язычка пламени влетали в эту самую астральную бездну больших бесцветных бесконечно глубоких глаз под сосредоточенным лбом и короткой причёской; вернее, антиглаз, поскольку глаза задуманы как проводники внешней информации внутрь мозга, а эти действовали наоборот, не поглощая, а излучая информацию в виде приказов, желаний и намерений.

Воспоминания растеклись по телу, наполнили его, перетекли в следующее, заполнили собой все тела, сколько их есть, добрались до самого простого, жалко страдавшего в залитой чужим светом чужой комнате. Оно, как умело, ответило на возбудительные сигналы, напряглось, достигнув слабого подобия когда-то всесильного оргазма, не выдержало собственных усилий, что-то треснуло, лопнуло, порвалось, и дальше все эти пульмонологи, электрические машинки, капельницы и инжекторы суетились уже без него. Боря Доктор задумался, оставил их и скончался.

Это было в апреле две тысячи семнадцатого года. Сейчас, в августе одна тысяча девятьсот восемьдесят второго, он ничего этого не знал, хотя мог предвидеть и частично предвидел такое развитие событий. Во всяком случае, Доктор сразу понял, кто эта женщина, смотрел на неё то краткое мгновение, которое она мелькала перед глазами его быстроповорачивавшейся влево головы и за которое она вспыхнула в его глазах навсегда запомнившейся картинкой покоя, желания и грядущих злосчастий, отвернулся от неё, чтобы пойти к выходу за коньяком, и не удивился, так и должно было быть, увидев Быка, стоявшего на границе двух залов у торца толстой, разделявшей их стены.

Бык беседовал со странным человеком. Привычная деловая корректность отвернула Борину голову в сторону и ограничила приветствие сдержанным кивком. Он прошёл мимо, услышал коротенький кусочек разговора, как Бык говорил этому странному: «Ну, до Ленинграда ты, скажем, добрался. А как здесь жить собираешься?», а тот отвечал: «Работу твою буду ждать», и пошёл дальше за коньяком, размышляя о внешности собеседника Андрея.