Андрей Лещинский - Причина смерти

— Оставь, — сказала она. — Я с тобой не поеду.

— Так таки не поедешь? А что случилось?

— Ты меня позвал, чтобы такие безобразия устраивать? Я этого не выношу. Зачем ты его ударил?

— Хотел защитить. Что ж, терпеть всё это скотство?

— Подумаешь, ругнулись рядом! Скотством ты занимаешься. Бьёшь людей, которые ответить не могут.

— Почему это не могут?

— Могли бы, ответили. Как до метро доехать?

— Ты чего, серьёзно?

— Где метро?

— Вон, рядом остановка. Автобус прямо до метро. Чемодан донести?

— Сама донесу. Пока.

— Метро «Лесная».

Она покатила чемодан к автобусу, Андрей остался на полпути от тротуара до машины, постоял, замерев дыханием и движениями от душной злости, подумал, не врезать ли ещё кому-нибудь в наказание за скорую потерю невыносимой гостьи, потом решил, что так ещё и лучше, она придёт в себя, он отдохнёт, достал из нагрудного кармашка пачку «Marlboro», зажигалку, закурил, ещё посмотрел на неподвижных мужичков, повернулся к машине, ловя глазами при этом повороте устремлённые на него взгляды многих людей, опасавшихся изменения направления агрессии и торжествовавших его победу. Поворот и движение к машине освободили водителей, они зашумели разом, повернувшись парами друг к другу, вытягивая руки вперёд и вниз и мотая головами. Один, размахав полы грязно-белой куртки, резко шагнул с тротуара на мостовую с жаждой мщения и убийства, но вернулся назад и продолжил обсуждение происшедшего, энергично указывая одной рукой на поднимавшегося товарища, а другой на отъезжавшего, развеселившегося, смеявшегося, но всегда готового остановиться и дать ещё кому-нибудь Быка.

Он смеялся про себя весь некороткий путь до дома — по Пулковскому шоссе, потом по Витебскому проспекту, Марата, Маяковского, Литейному мосту, Лесному, оставил машину у парадного, дослушал в магнитофоне песню «ABBA» о больших деньгах в кармане богатого человека и быстро, минуты за две, дошёл до «Лесной». Вокруг станции был каменный бордюрчик, Андрей сел на него сбоку, так, чтобы выходящим было бы трудно его заметить, закурил и стал ждать, отдыхая и глядя на небо с беленькими облачками и мохнатыми следами пролетевших самолётов. Примерно через полчаса из метро в середине очередной порции тел вышла она, разлохматившаяся, скособоченная, со щеками, покрасневшими, как это было совершенно ясно, от злости. Встала, опустив вещи на асфальт отчаянным жестом, хорошо обозначившим меру усталости, раздражения и желания завоевать возможность покоя и отдыха. Её тут же стали толкать, даже не толкать, а натыкаться и спотыкаться, она отвечала зигзагообразными волнениями тела на каждое безразлично-враждебное прикосновение, потом очнулась, как бы в середине сольной партии в авангардном балете, нагнулась и спиной вперёд потащила своё барахло в сторону, приближаясь к Андрею, который хорошо видел, что все эти усилия питались последними искрами энергии. Она остановилась, не захотела стоять, села на чемодан, он стал отъезжать на своих колёсиках, потом попробовал падать, она устроилась на нём верхом, лихая поза улучшила настроение, она выпрямила верх туловища, пальцы немножко засунула в карманы джинсов, стала покачивать ступнями ног и вертеть головой, обращённой к Андрею коротко стриженным затылком.

Он умилился, пожалел, встал, подошёл, остановился напротив её глаз.

— Привет, — как и не виделись, звонко и тихо сказала она.

— Здравствуй.

— Ой, Бык, какой ты всё-таки хороший. Встретил, заботишься. Я думала, ты меня бросишь тут одну, буду сидеть, никому не нужная.

— Зато на метро покаталась. Ну чего, чемоданы нести, или сама потащишь?

— А тебе не тяжело чемодан и сумку? Они тяжёлые.

— Я ещё и тебя могу заодно.

— Правда? Я ногу натёрла…

Он сел на корточки, сказал:

— Залезай.

— Нет, ты серьёзно? Вот здорово. Ну кто, кроме тебя…

Она легко и не стесняясь, не боясь сделать больно, смело хватаясь руками за шею, за лицо, даже за нос, залезла ему на плечи, Бык встал, увлёк своим движением сумку с чемоданом, пошёл к дому, растягивая и изгибая лучи многих взглядов, безразлично и весело относясь к наполнявшим их завистям, осуждениям, одобрениям и любопытствам. Легка была его ноша, не давила тяжестью костей и мяса на хребет Быка, мягко и ласково было плечам и шее, нежные руки лежали на его голове, идти было недалеко, усталости не было места на этом коротком и радостном пути, он шейными позвонками чувствовал огненный жар, пылавший между её ног, чувствовал, как этот жар нагревает шею, как собирается невыносимо горячим шаром, давит на глаза и нервы, как руки и ноги продолжают легко и безмятежно шевелится на всё увеличивающемся расстоянии от надувающейся болью головы. Наконец этот сгусток прорвался, помчался вниз, раскаляя позвоночник, побежал к пальцам рук и ног, бурля и покалывая, уткнулся в окончания тела, повернулся обратно, встретился с центробегущим теплом, завертелся плотными вихрями, заполнил ими кровь, вернулся в мозг и запульсировал в висках и глазах барабанным боем.