Андрей Лещинский - Причина смерти

Это было не от усталости, конечно, и не от напряжения мышц, но действовало сильно, делая дыхание тяжёлым и насыщенным, походку мощной и неостановимой и прикрывая штукатуренные конструктивистские многоэтажные сараи, скромные клумбочки и асфальт родного Ленинграда красной плёнкой с плывущими мимо глаз образами красных мясистых трав, огромных скал и беспомощно-угрожающих звериных и демонских морд, выглядывавших из-за листов, стволов и щелей меж камнями. Они не могли истинно угрожать богоравному Быку, стремившему шаг туда, куда ему надлежало доставить эту женщину, но могли возбудить и действительно возбуждали в нём ярость и жажду убийства любого, чьи действия или намерения могли бы угрожать его ноше. Морды мелькали, высовывались и прятались, некоторые корчили рожи, завидовали. Он привык к этому с давних времён, фавны всегда глядели на него с печальной завистью, они не могли совокупляться так, как он, и от этого грустили, были морды со злыми, желающими укусить и спрятаться, зубами, но смелых не было, не на кого было Быку направить мощь своих мышц и гнева, энергия пылала в нём, давила изнутри на пучки нервов, глаза, он чувствовал в отдалении ритмичные волны своего движения, гордился собой, но возраставшее давление выжимало из дальней окраины сознания мысль о том, что он один, а морд слишком много, что он не сможет справиться со всеми, не сможет и уклониться, и что носитель одной из них рано или поздно станет его убийцей.

Наконец, путь кончился, перед дверью дома она слезла с его плеч, прохладная и не очень чистая лестница стёрла образы из глаз и памяти, они поднялись наверх, на третий этаж, он открыл дверь, посторонился и пропустил гостью в квартиру. Зашёл за ней в большую прихожую — он вообще шикарно жил один в четырёх хороших комнатах, остановился, поставив на пол вещи, ощутил разлад вежливости или, быть может, дурацких условностей и желаний, в которые трансформировалась та самая, не находившая выхода и не успевшая перегнить в отяжеляющую дурь, энергия, и сказал хриплым голосом:

— Есть хочешь?

Она наклонилась, почти не сгибая ног, спиной к нему, сняла кроссовки, в беленьких носочках подошла к вешалке, сняла куртку и повесила на крючок. Пошла вперёд, от двери, мимо кухни, в сторону туалета и ванной, спросила:

— Где ты меня поселишь?

— Где хочешь.

Она повернула налево, зашла в большую гостиную, через которую был проход ещё раз налево, то есть назад, два поворота на девяносто градусов каждый разворачивают движение, проход был в кабинет, стена образовывалась многими дверями, которые умели складываться гармошкой и объединять две комнаты в одну, пригодную для удовольствий, увеселений и танцев. Здесь ей не понравилось, она вернулась, пересекла коридор, под снятой курткой на ней было что-то вроде лифчика от купальника с какими-то бантиками, завязочками и рюшечками; Бык не знал, что это такое, но решил думать так, чтобы было чем занять голову, которой он, стоя на одном месте, поматывал для успокоения и развлечения сознания.

Она зашла в спальню с огромной кроватью, фирменным телевизором и видеомагнитофоном — редкой особенностью этой квартиры и всегда удобной добавкой, так сказать, смазкой в отношениях Андрея с советскими девушками, готовыми часами вздыхать не то что над видеомагнитофоном, а над полиэтиленовым пакетом из западноберлинского магазина. Вышла оттуда, заглянула в четвёртую комнату, небольшую, со многими книжными стеллажами и кожаными креслами, вернулась в спальню, спросила:

— Здесь можно?

— Можно, — ответил Бык, не двигаясь с места, лишь повернув голову к ней. Теперь он стоял лицом к двери в спальню.

— Вещи принеси сюда, пожалуйста.

Он поставил сумку с чемоданом у стены справа от двери, сам остался на границе спальной и прихожей, не умея уйти и не уверенный в своём желании остаться. Она встала у кровати к нему правым боком, развязала завязочки своего серо-стального цвета лифчика, положила его на кровать, затем джинсы, белые носочки, она осталась в белых трусиках, поднесла руки к боками, там оказались пуговицы, которые, быв высвобождены из петель, дали трусикам возможность упасть на пол, освободив её от наклонов, изгибов и стояния на одной ноге.

— Ты снимешь с себя всю эту чепуху? — спросила она тихо и звонко.

Он вздрогнул, как будто кто-то очень сильный с размаху хлопнул его ладонью по груди, причинив боль, заставив задохнуться и разогрев кровь. Слова её прозвучали приказом, облечённым вежливыми условностями в форму вопроса, в них было то, что она знает и ценит его желание, его умение и готовность защищать, что она удостоивает его награды, выше которой ничего нет, что это — пик и вершина, за которой неизвестно, а впрочем, хорошо известно что. Бык, стараясь не терять контроля и не выпускать своего кого-то на свободу, стал снимать одежду, под конец порвал что-то, разделся и подошёл к ней.