Андрей Лещинский - Причина смерти

— Ну, ну. Давай, ладно, чёрт с тобой. Приедешь, подходи.

Митрофан двинулся к выходу, действительно погрёб, сильно двигая при каждом шаге расставленными в стороны руками. Андрей вздохнул, взглянул внутрь второго зала, увидел столик с Димой Длинным, Толстым, Борей Доктором и Мишей, со стаканами с коньяком и с кофе, увидел, как они протягивают линии взглядов то в его сторону, то в сторону его подруги, как поражаются, не знают, чего ждать от приятеля, обнаружившего загадочные и тревожные знакомства, а, значит, свойства, как водят взглядами по полуобнажённому телу неизвестной им пока что женщины и напрягаются в молчаливом и дружном возбуждении; тут он заметил ещё один взгляд, посмотрел на этого пижона за соседним столиком, и неприятная встреча с Митей, предчувствие конфликтов с друзьями и близкий возврат мрачных мыслей, приходивших к нему после соития, стали будить того кого-то, жившего в нём и ставшего охотно просыпаться и предлагать ему подойти и при всех дать по роже этому ублюдку, пялящемуся на чужую девушку, да так, чтобы весь этот поганый «Сайгон» раз и навсегда усвоил и запомнил, чего можно, а чего нельзя.

Он уже начал движение корпуса вперёд, готовя первый шаг, но этот самый пижон, как видно, заметил и сдрейфил, улыбнулся не испуганно, не по-дружески, а неискренне, с подмигиванием, как один особый негодяй другому в толпе обычных негодяев, быстро прошёл мимо не успевшего шагнуть Быка и исчез за дверью.

Андрей заметил жесты, взгляды и желания. Предчувствие финала всех этих отношений объяснило, что встреча участников ритуала состоялась. На краткий миг он снова понял всё, замер от тоски, мгновение прошло, он всё-таки шагнул к своей подруге — и не заметил, как на улице этот самый пижон через стекло показывал их двум очень сильным и внимательным мужчинам, как они умело и привычно запомнили их лица, а один перешёл через дорогу, прошёл мимо семёрки Андрея, навсегда запомнив номер и вернулся к товарищу и к хозяину.

«Это действительно чистая правда, — подумал Боря Доктор. — Я уже мёртв. А если и не мёртв, то скорее бы. Хоть бы кирпич на меня упал, что ли. Господи, как я всё ненавижу, а больше всего себя».

Он вспомнил Быка, который в годы многочисленных скитаний оказывался в неудобных для жизни местах и бывал вынужден пить воду из луж и канав, которые для него служили источниками утоления жажды, а для существ поменьше — естественной и приятной средой обитания. Их не хотелось глотать вместе с водой и многих удавалось отгонять — головастиков, личинок стрекоз, жуков, но личинки комаров, состоявшие из тоненького хвостика и толстомордой зубастой пасти, были слишком многочисленны и лишены элементарных защитных навыков. Они попадали в кружку, крутились там, стремительно изгибая хвостики, и, продолжая бессмысленные движения, вливались с потоками воды в горло и желудок Быка. Некий биолог, разделявший с Быком романтическое пребывание в лесной глуши, — под биологом следует понимать образование, а не род деятельности, — желая успокоить и разъяснить, сказал, что червячки безвредны, в животе долго жить не могут и умирают, съеденные кислотами и соками.

К чему Бык рассказал эту противную историю, было неясно ни тогда, ни потом, но Боря много думал об этих последних мгновениях обречённой скорому концу бессмысленной жизни. Букашки были ни в чём не виноваты, их хвостики и мордочки были не хуже, чем у миллиардов товарищей по биологическому виду, не был виноват и Бык, утолявший жажду, — а в результате среда, которой положено помогать, соответствовать и пестовать, оборачивалась всюдуприсутствовавшим ядом и убивала их без сожалений, чувств и возможностей продемонстрировать свои достоинства и отстоять свои права. Они были лишены возможности осознания происходившего, а если бы могли понять, узнать и испугаться, всё равно были бы вынуждены продолжать движения хвостиков и свирепое поедание ещё живых инфузорий — куда деваться?

Доктор тоже шевелил хвостиком и кушал инфузорий, но среда была враждебна к нему, ставила близкие, видные и унизительные преграды его естественным склонностям, превращая гордое движение вперёд в бессмысленные колебательные и коловращательные судороги на одном месте. Медицинское образование позволило ему занять должность дежурного врача реанимации в пяти минутах ходьбы от «Сайгона». Дальнейшее движение уткнулось в национальность, категорическое нежелание и такую же невозможность вступить в партию, отвращение ко всем проявлениям так называвшейся общественной жизни, отсутствие энтузиастических наклонностей и явное презрение к крошечной зарплате. Он не смог обойти, не захотел превращаться в ублюдка.