Андрей Лещинский - Причина смерти

Его одноклассник Марк Флешгакер женился, сменил фамилию на Яковенко. Как ни странно, идиотская выходка заплодоносила. Марка Исаевича Яковенко приняли в партию, разрешили защитить диссертацию и заняться внештатной лекторской работой при райкоме КПСС. Марик двигался вперёд, но его стеночка тоже была недалеко, и — о боже, какая мерзость, тут правда что антисемитом станешь. Интересно, что мадам Яковенко в девичестве была Фрадкиной, её первый муж тоже принял фамилию первой жены, там тоже было чего-то не так, происхождение и истинная форма бытия неизвестного благодетеля кучки болтливых негодяев ушли в недалёкое, но тёмное прошлое.

Для Бори вперёд ведущая прямая превратилась в круг продолжительностью в четыре дня, он болтался по этому кругу, не умея сойти и не скрывая от себя бессмысленности этого верчения.

Он был свободен три дня из четырёх, крутился на книгах и умел организовать крутёжку и получать хороший доход. Однако, и здесь была стена. Боря купил машину, через маму, ветерана труда и участницу войны, получил гараж в центре города, наменял себе трёхкомнатную квартиру на улице Маяковского, ел, пил, ездил в Крым отдыхать. Однако, заработки приходилось полностью тратить и каждую сделку начинать как бы с нуля — капитализм в СССР был категорически и полностью запрещён. Бизнес превращался в тот же круг с заработками, тратами и постоянным страхом — купить книжку за три рубля, а продать за пять было уголовным преступлением и могло привести торговца в тюрьму. Почему Боря пока оставался на свободе, он сам не очень понимал; вот, например, приятеля его Колю Каткова недавно упаковали на три года за то, что он покупал книги в одном букинистическом магазине, стирал ценники и сдавал их в другой букинистический магазин. Тут со страху не то что запьёшь — колоться станешь.

Боря пил, не кололся и читал книги. Магазинные прилавки пугали какими-то дикими изданиями вроде «Истории рабочего класса Италии в конце XIX века», «Мелкобуржуазных течений в восточноевропейском социал-демократическом движении между мировыми войнами» и прочими чудесами, но среди них, как гении среди идиотов или как зёрна в дерьме, опытному и заинтересованному глазу были видны настоящие книги, плоды работы серьёзных людей, не убитых ещё могучей идеологической системой, построенной на фундаменте ложных предпосылок и допущений. К этим книгам прилеплялись предисловия, примечания и списки использованной литературы, первым номером которой почти всегда был «Коммунистический манифест» Маркса и Энгельса, в примечаниях попадались фразы типа: «Автор неверно изображает эпоху экспансии римского империализма в северо-восточные исконно славянские земли. В действительности дела в третьем веке обстояли так…», но гнусные одежды не могут вовсе испортить красавцев, «Смерть Артура», «Круг Земной», статьи Гаспарова и разные другие книги давали отдых, освобождали воображение, но наводили на грустные и отчаянные мысли о том, что он — тридцатилетний, активный и энергичный, неглупый мужик, начисто отрезан от современного интеллектуального процесса, что Оруэлла приходится читать тайком, что в историю приходится забуриваться потому, что о современности прочесть нечего и делать в ней нечего. Здесь тоже была перегородка, поставленная в семнадцатом году, в ней были щели, в которые можно было пролезть, просочиться, проползти, но пройти, как нормальные люди ходят, было невозможно.

Заменой работы, денег, книг и сходных областей предлагался алкоголь, изобильно продававшийся повсюду. Борю часто удивляли убого пародировавшие конструктивистские изыски двадцатых годов, замызганные, с кусками фанеры, заменявшими долженствовавшие блистать светом новой жизни огромные стёкла, пропахшие старыми бочками сельские магазины, где еды не было, её иногда завозили, сахар был серым, а пол дырявым, но где было пять — десять сортов сухих вин, включая венгерские, три — четыре сорта креплёных, известных под именем бормотухи, водка, коньяк, в том числе марочный, какая-нибудь экзотика вроде ямайского рома. С пивом, впрочем, часто бывали перебои. Алкоголь и невмешательство в личную жизнь — вот радости любимой страны, которыми можно было пользоваться и которыми пользовались все, от спившихся кочегаров в угольных котельных до изысканных и высокообразованных, но тоже иногда спивавшихся, диссидентов-отказников в котельных газовых.

Выпивал и Боря, наполняя жизнь неудачными женитьбами, быстрыми знакомствами и тягучими расставаниями со всякими дамами и девицами, и, к сожалению, съезжая не быстро, но и неостановимо по плоскому скользкому бережку в тёпленькое и вкусное озерцо алкоголя. Он уже несколько лет бывал вынужден похмеляться по утрам, иногда весь второй день после пьянки проводил дома, выпивая понемножку, чтобы на третий день с трудом вылезти на улицу, провести этот день «на подсосе», и так далее, медленно и с трудами «выходя из штопора». Последние месяцы день стал превращаться в два, потом в три — этого никто не замечал и не знал, бывало это нечасто, при Катьке не было, тем более что худшие дни он проводил дома, а болтаться по городу «под балдой» за особое нарушение этикета не считалось.