Андрей Лещинский - Причина смерти

— Я боялся с тобой заговаривать.

— Правда, что ли, боялся?

— А как не бояться? Ты к Быку приехала, а мне так нравишься, что я и боюсь…

— Мы с Быком обетов верности друг другу не давали.

— Послушай…

Она отстранила точным приказом жеста руки его движение, он замер, она погасила сигарету, сказала:

— А мосты сегодня будут разводить?

— Их каждый день разводят.

— Своди меня посмотреть. Это долго ещё?

— Три часа…

— Ну, мне здесь надоело. Давай пойдём погуляем.

— Ты серьёзно?

— Пошли. Или ты не хочешь?

Он встал, взял сигареты и зажигалку, она тоже поднялась, но не встала, как делают люди усилием ног, иногда помогая руками, а изменила одно удобное положение тела на другое, как будто в прозрачном воздухе были приготовлены специально для неё уютные ниши, бережно передававшие её друг другу от самого начала до самого конца.

По вечерам и ночам было холодно, они надели куртки — Боря кожаную коричневую, а она светленькую, которую называла пуховкой, и ещё вязаную шапочку с нашитыми на неё стекляшечками, кусочками пластмассы и разными другими украшениями, покрывавшими белизну вязки трогательной разноцветностью.

Они вышли в коридор, Боря занервничал и судорожно прыгнувшей вперёд рукой отворил дверь в гостиную, испугавшись, что она заметит его нерешительность и прикроет его слабость своей самоуверенной силой. Дверь была широкой, оба поместились в проёме и стали смотреть на нетрезвые радости, устроившиеся в креслах и диванах большой полутёмной комнаты.

В правом дальнем углу Длинный верхней частью тела покоился на широком многоподушечном коричневом диване, голову прижав подбородком к верхней части груди, затылком упираясь в мягкую спинку. Ноги ниже колен расположились вертикально, достигая кроссовками пола, а на верхней части ног сидела верхом деловито озабоченная Катька. Она успела снять джинсы, подняла беленькую длинную рубашку, преобразовавшуюся в мини платье, до того места, где верхние суставы бёдер образуют сгибы, и медленно и старательно гладила Диму по узкому редковолосому животу, подрагивая всем телом от ритмичного движения его ног, которые он слегка сводил и разводил, усиливая радость партнёрства. Дальше они не двинулись, молния на Диминых брюках была застёгнута.

В левом дальнем углу в огромном кресле устроился Миша с продолжавшей безостановочно говорить, но теперь, похоже, о жизни, а не о структуралистских изысках, филологической студенткой. Она была довольно пьяна, на ручке кресла стояла большая рюмка с вином, она протянула к ней руку, а ногу хотела закинуть на Мишины ноги, но он ловким движением уклонился — он согласен был гладить её по груди под кофтой, хоть и вряд ли был доволен тем, что баба ему досталась самая завалящая из трёх, но ни за что, никогда не пустил бы ни одну женщину на колени — ему было бы тяжело её держать, а этого он очень не любил. Студентка почувствовала отказ, вздохнула чувственно и стала пальцами свободной руки щекотать его шею, покачивая торсом, чтобы груди болтались и интенсивнее тёрлись бы о Мишины руки.

За столом сидел разомлевший Бык перед почти пустой большой бутылкой «Зубровки», он был всем доволен, кличка помимо достоинств предполагала любовь к скотству, Джолька висела на его руке в надежде и, судя по всему, не напрасной надежде на внимание и последующую любовь. Бык делал то, что Боря не любил очень сильно — читал вслух стихи. Он обращался не наружу, а внутрь, к своему опьянению, к сексуальному теплу пышноформой женщины, к покою и расслабленности. Читал он очень тихо, но Боря знал все любимые Андрюхины стишата наизусть и разобрался в тихом шёпоте и движении губ:

— Мы пойдём погуляем, — сказал он, дождавшись конца стиха и тревожась за судьбу своего балансировавшего на последней грани приличия предложения.

— Сюда вернётесь?

— Ну… да… конечно…

— Там ключи на вешалке. Придёте, сами откроете. Мне, может быть, неохота вставать будет.

Да уж, яснее не скажешь.

— Ну, пока, — сказала Борина спутница, тоже выразившись достаточно ясно.

Они вышли на сентябрьский поздневечерний холод. У Бори под окном стояла рыжая «тройка», трёхлетняя в очень хорошем состоянии. Они сели, он завёл мотор, медленно двинулся, спросил:

— Куда поедем?

— Давай просто покатаемся. Можно? Тебе бензина не жалко меня покатать?

Она улыбнулась дружески и ласково. Боря вздрогнул, хотел сначала гнусно пошутить, как положено в такой ситуации, и сказать с мерзкой улыбочкой, что жалко, вздрогнул ещё раз — даже руль вильнул немного, но люфт спас колёса, и сказал: