Андрей Лещинский - Причина смерти

— Ты читала «Преступление и наказание»?

— Ну, так… Читала…

— Чем был болен Раскольников?

— Ну он там… На нервной почве свихнулся. У него горячка была.

— Знаешь, если человек болен, то должен быть какой-то диагноз. Горячка — это так, слова… Что-то должно быть. И вот, если почитать повнимательнее, то заметишь, что все называют горячку, которой болен Раскольников, белой, и мать даже сравнивает его с одним поручиком, который, напившись до белой горячки, свалился в колодец и там утонул. В общем, в романе описано, и описано очень подробно и со знанием дела, течение наркотизации в острой стадии с последующим абстинентным синдромом или, так сказать, ломкой. А «Бесы» ты читала?

Она вздохнула:

— Ну чего ты всё: читала да читала? Не хвастайся. Рассказывай лучше.

— Ну, раз не читала. Там один из главных героев Николай Ставрогин. То же самое. Непонятная болезнь, непонятное поведение и слова «белая горячка», которыми другие персонажи описывают это состояние. Ну а «Что делать?» ты читала?

— Борька, иди к чёрту! Я сейчас из машины уйду.

— Не сердись, не сердись, больше не буду. Я перечитал недавно, бог весть зачем. Там все эти безумно положительные герои постоянно принимают опиум. Чуть не спится от благородных мыслей или там от честнейших страданий, хлоп — и пару шариков на ночь, так сказать, помочь природе. Шерлок Холмс кололся, в Лондоне были курильни опиума. Конан Дойль-то не врёт, я думаю. Жена Данте Габриэла Россетти умерла от передозировки лауданума. А лауданум — это настойка опиума на спирту. Недавно книжку одну прочёл на английском — «Подруга французского лейтенанта», там одна дама, очень респектабельная викторианская леди, постоянно на ночь принимает лауданум. В общем, литературы на эту тему вообще нет, но кажется, что прошлый век был проведён в значительной степени под балдой. Наркотики нужны, почему население в наших краях всем наркотикам предпочитает водку, не знаю, но считаться с этим надо.

— А почему девятнадцатый век?

— А может, и раньше. Но пароходы… Ну, стало доступнее. Чего там на этих клиперах, только чай возили, что ли? Хотя крестовые походы тоже не просто так…

— Ну ладно, убедил. Пей на здоровье, только не свихнись совсем.

— Я уже свихнулся.

Дело шло уже к разводу мостов; он задал тот вопрос, который хотел задать уже давно, но боялся, боялся так, что горло пережимало. Хотел ещё поговорить о наркотиках, попробовать поблистать эрудицией, но время подходило, откладывать было некуда, выдохнул резко, вдохнул и спросил быстро-быстро, чтобы не остановиться, не сбиться, не дать петуха:

— Слушай. Сейчас мосты разведут. Я на одной стороне живу, Андрей на другой. Куда поедем?

— А сейчас мы на какой?

— Сейчас мы на третьей. С Васильевского вообще никуда не уехать будет.

— Глупый какой. Конечно, на твою сторону, — сказала она и вдруг, как маленькая девочка любимого мальчика в детском саду, неумело и быстро поцеловала в щёку.

Колёса, поршни, искры, передачи рванули с места нести их через мост. Любовные разговоры жрут время, как бешеные. Молодая баба в ушанке ставила поперёк дороги железные загородочки на ножках и смеялась над несколькими водителями, просившимися пропустить. Милицейский сержант охранял безмятежность смеха, но вздрогнул, когда Доктор тормознул, срывая слои резины с шин, и заорал:

— Сержант, подойдите ко мне!

Подошёл, не понял ничего, кто едет, зачем, почему, но увидел фиолетовый четвертак, взял машинально, рефлексы не подвели, и скомандовал бабе:

— Таня, пропустим товарища.

На той стороне Боря остановил, они увидели, как встаёт мост, переехали к Кировскому, потом к Литейному, который вставал особенно могуче и жёстко, эти зрелища возбуждали их, они прижимались друг к другу, она разрешала объятия, разрешала трогать себя под рубашкой, вздыхала, не разжимая губ, но целоваться не хотела. Наконец, движение кончилось, стальные члены мостов уткнулись в ночь под разными углами, они поехали на Лиговку в Перцевский дом и скоро были в Бориной берлоге.

Она пошла в туалет, он в суете и спешке сменил бельё на кровати и попрятал в пустой чемодан Катькины вещи. Потом она помыла руки в ванной, Боре больше всего хотелось сразу к ней, но он знал, что сейчас заставят принимать душ, как будто он нечист, или соитие — это медицинская процедура. Она заметила движение, спросила:

— Ты чего, грязный?

— Да нет, с утра мылся.

— Ну так не суетись, лучше ляг.

Он, не понимая, как надо лечь, улёгся поверх одеяла, не снимая одежды, только трением ноги о ногу снял полуботинки; она погасила свет, остался маленький ночничок на уродском трюмо, Боря никогда им не пользовался, а женщина увидела в нём толк и оказалась права. Жёлтый пластмассовый абажурчик залил комнату слабым золотым светом. Она сняла рубашку, осталась, действительно, как пацан, голой до пояса, подошла к трюмо и стала внимательно глядеть на себя в зеркало. Удобство маленькой комнаты позволило Боре видеть её одновременно спереди и сзади, он выдохнул со свистом, вдохнул со всхлипом, задышал, стараясь не шуметь, и стал тоже раздеваться. Она, легко изгибая тело, сняла джинсы, расстегнула две пуговки трусов, переступила через кучку одежды стройными мускулистыми ногами, подошла к кровати, легла на спину и попросила;: