Андрей Лещинский - Причина смерти

Он говорил, но Боря отключился на секунду, его не очень интересовали глупые слова про адреналин и колючки, он отгородился от них, и эта загородка мгновенно выросла в огромную толстую и какую-то кислую стену между ним и образами этого мира. Во тьме зажёгся свет, и он у видел и вспомнил то сокровище, которое ему, рискуя жизнями многих, когда-то показали во время визита в Египет.

Он следил во тьме своей отдалённости от событий и образов нынешнего мира, как в этой тьме вспыхнули тысячи факелов, которые держали тысячи обнажённых, очень стройных, бритых наголо, мускулистых, грациозных мужчин. Они стояли на платформе того сооружения, на которое нельзя было смотреть никому, кроме посвящённых, тех, кто удостоился неимоверной чести и страшной участи быть его строителем, а называть которое, знать о котором, говорить о котором было запрещено всем, везде и навсегда. Даже вернувшись в Шумер, Балих молчал о нём из уважения к воле людей и богов, роскошно и безопасно принявших его в великом Египте, и из нежелания привлекать к себе недоброжелательное внимание сил настолько могущественных, что состязание с ними потребовало бы напряжения всех сил всего благословенного Шумера, а исход был бы сомнителен и безусловно трагичен. Когда в Уруке строили зиккурат и когда первая ступень его была готова, Балиху захотелось сказать кому-нибудь о том, как она похожа на ту нижнюю часть недостроенного сооружения, на которой он стоял когда-то, но он молчал и не говорил об этом даже с египетскими инженерами, которые знали об этом сходстве лучше самого Балиха, поскольку проектировали зиккурат, исходя из полученных в египетской школе знаний. Надо было молчать — и он молчал, ни разу никогда никому ни слова не сказав о той ночи, даже Гильгамешу.

Строители держали факелы, за их спинами были установлены огромные изогнутые невыразимо яркие зеркала, преобразовывавшие ровный бездымный свет тысяч горелок в длинные прямые пучки, сходившиеся в центре платформы. Балих стоял вместе с руководителем строительства, человеком, которому по египетскому установлению предстояло стать богом, принять имя Имхотепа и царствовать над мудростью и знанием. Его нынешнее имя было никому не известно, кроме нескольких высших жрецов страны; Балих называл его братом, поскольку они вроде бы и были сводными братьями по отцу, хотя полной ясности не было, и Балиху трудно было представить себе, что это именно Энки известен египтянам в пернатом облике под именем Тота. Они сдружились с Имхотепом, он взял риск на себя, и вот Балих стоял рядом с ним, закутанный с ног до головы в очень лёгкие и жёсткие белые ткани, оставлявшие только узкую щель для глаз. Он знал, что все, кто принимает участие в таинстве, погибнут через несколько дней, все, кроме него самого, Имхотепа и ещё нескольких мудрых и сильных, стоявших рядом, завёрнутых в такие же ткани и умевших защитить себя заклинаниями, достаточно сильными для того, чтобы отвести от них дыхание невидимой смерти, заполнившей воздух над платформой. Они принимали Балиха за одного из их круга посвящённых. Тот, чьи одежды были на нём, по приказу Имхотепа будет вскоре предан смерти и исчезнет среди многих тысяч тел жертв небывалого ритуала, лишив оставшихся в живых возможности догадаться о подмене. Смерть их сотоварища по знаниям и ответственности они воспримут как внешнее проявление его внутренней слабости, в которой всегда были уверены, и сотрут его из памяти, не желая помнить о ничтожном, попавшем на вершину по ошибке.

Если бы подмена была обнаружена, погибли бы все, стоявшие рядом с Балихом, их слуги, родственники, многие другие; сам Имхотеп мог бы пострадать, но он хотел, как признался тихим шёпотом на ухо Балиху, чтобы хоть кто-нибудь из Шумера увидел бы событие этой ночи и может быть как-нибудь сохранил его в памяти живущих.

Они стояли и смотрели, как блестящий цилиндр размером с руку ребёнка медленно опускают на двух верёвках в узкую дыру, оставлявшуюся при строительстве в центре сооружения, как он опускается всё ниже и ниже, ниже уровня земли, ещё глубже — на ту глубину, которую могли выдержать верёвки, сплетённые из прочнейших льняных волокон, как движение остановилось, как был искусно освобождён узел глубоко внизу, как верёвки были выбраны наружу и как густой поток вещества, превращавшегося при застывании в камень, неотличимый от того жёлто-серого камня, из которого строилось сооружение, полился вниз, чтобы надёжно спрятать под колоссальным саркофагом тягостное сокровище и смерть великого Египта.