Андрей Лещинский - Причина смерти

Он думал несколько секунд, потом принял решение и снял с интеллигентно горбатого носа очки, потёр их салфеткой, вынутой из какой-то услужливой автомобильной полости, повертел обеими руками, наклонив к ним голову с усталыми глазами, улыбнулся как бы виновато, снова надел очки и посмотрел на свою гостью, дружелюбно улыбнувшись, с некоторым намёком на лучезарность и мило пополневшими щеками. Это был очевидный маскировочный призыв к миру и неформальному разговору, отполированный до блеска совершенства где-то там, где такие маски требуются и такие трюки удаются. Здесь было не то, он хотел того же самого, что и все, и ещё не был возвышен до тех, о ком она вспоминала, и чьи качества возносили их над толпами алчущих и ненаделённых. Он этого ещё не понял и сказал с ласковой лукавостью:

— Да? А я должен объявиться?

— Конечно. Что ж ты думал, что я тебя не замечу?

— Hy, выходит, ты права. Хотелось бы с тобой поговорить немного.

— Ты правда о работе будешь разговаривать?

— В том числе и о работе.

— А где будем разговаривать? Отвези меня куда-нибудь кофе попить. И по пирожному можно скушать.

— Лучше давай побеседуем в машине. Боюсь, что нам пока что лучше не показываться вместе.

— А, ну тогда отвези меня на угол Невского и Владимирского. Я пойду кофе пить, пока ты боишься.

— Ты не слишком ли высоко себя ставишь? Что это за тон разговора?

— А как с тобой разговаривать, когда ты ведёшь себя, как маленький?

— Да? Ты серьёзно так считаешь?

— А ты сам себя послушай. Пригласил девушку, сам всего боишься, не знакомишься, кто ты такой не говоришь и ещё кофе жадничаешь угостить.

Он сжал рот, выпрямился и сердито посмотрел на неё через очки, не двигая лицом, не двигаясь сам, только верхняя губа с узкой линией коротких усиков немного шевелилась, как бы готовая прыгнуть вверх, потянуть за собой челюсть и обнажить острые клыки для смертельного укуса и горло для страшного злобного вопля.

Она не знала, да ей было наплевать, что его боялись, боялись очень опасные и серьёзные люди, что спорить с ним было не принято, а злить — самоубийственно, правда, очень редко в буквальном смысле, но зато очень часто в смысле денег, социального положения и даже иногда свободы. Он глядел на неё, она глядела в окошко, заинтересовавшись движением машины по набережной правого берега Невы и видом на Смольный собор через реку. Денег у неё не было, положения не было, ничего особого ей от него было не нужно, он снова снял очки, повторил ритуал лукавой ласки и сказал:

— Меня зовут Сергей Евгеньевич.

— Очень приятно. А меня…

— Я знаю, — перебил он с хитрым блеском глаз, радуясь возможности показать могущественную осведомлённость.

— До чего вы все, мужики, хвастунишки, — сказала она, размышляя о том, что ей совсем не нравится этот Сергей Евгеньевич, что в Новосибирске люди проще и веселее, что даже ленинградцы, с которыми она близко познакомилась, и то хоть и надуты, но всё же хорошие ребята, а у этого, похоже, один гонор, страх и злоба, но что, если он уж очень будет настаивать, то может быть будет легче дать, чем объяснять, что ничего не получится. Она уже хотела решительно и твёрдо потребовать везти себя в «Сайгон», как вдруг Сергей Евгеньевич заговорил:

— Ты знаешь, я ведь правда хочу тебе работу предложить.

— Правда? А какая у тебя есть работа? — спросила она тем пренебрежительно-насмешливым тоном, которым разговаривала с неинтересными, но назойливыми мужчинами. Интонации и тембр голоса были совершенно ясны, но Сергей Евгеньевич не стал обрывать разговор с этой нахально кривлявшейся девицей и неожиданно для себя продолжил чуть ли не заискивающим, запинающимся тоном:

— Я хочу предложить тебе место моей секретарши… Очень интересная престижная работа… Будешь встречаться с разными интересными людьми.

Ей стало совсем скучно, хочет потрахаться — надо уметь просить, а звать в секретарши — это даже неприлично как-то. Он почувствовал её скорый, категорический и финальный отказ, заторопился и сказал, уже не веря в силу своих слов:

— Шестьсот рублей в месяц и заграничные командировки.

Она смотрела в его сторону, но мимо его лица, в окошко, на двигавшиеся назад здания, улыбалась кому-то или куда-то тоже мимо него, видно было, что она ещё здесь только потому, что из быстро едущей машины на ходу не выйдешь, да и вообще далеко очень от всего, добираться было бы трудно. Однако последние слова привлекли её внимание, она перестала улыбаться, повернула голову и стала смотреть прямо в глаза Сергея Евгеньевича серьёзно, сосредоточенно и заинтересовано. Он, сдавленный желанием убедить, наклонился к ней, напрягши мышцы тела, сидел на роскошном красном диване, как мальчик на жёсткой деревянной скамье сельского кинотеатра, когда долгоожиданная «Великолепная семёрка» или что-то вроде этого, чего он не видел, и от чего бешено завидовал приезжавшим на каникулы городским, и не видение чего явственно доказывало его оттеснённость к людям второго сорта, несмотря на многие полезные и загадочные умения, когда «семёрка» эта самая всё никак не может начаться, то ли «кинщик спился», то ли чего-то сломалось, то ли света не дают, а так хочется, так страшно, что сорвётся, что дыхания, памяти, мыслей, контроля — ничего нет, одно желание и холод в раскрытом рту.