Андрей Лещинский - Причина смерти

Она делала, что хотела. В основном хотела быть с ним, иногда уходила куда-то, иногда довольно надолго, чуть не на целый день. Однажды, вернувшись, сообщила, что у Димы Длинного очень сильные и ласковые руки, а Миша — человек жёсткий и суровый, несмотря на несерьёзное поведение и хитрые глаза. Сомневаться, конечно, не приходилось, и тот и другой присоединились к многоруконогоголовочленной армаде её бывших любовников, обретя многие превосходные качества и возможность красоваться перед Борей в её разговорах. Он не понял и побоялся спросить тогда, а потом уже и не хотел, хотя с Длинным общался ещё многие годы, — состоялись ли эти соития одновременно или по раздельности, то есть имел ли место секс втроём или же она не рассказывала сначала о первом, чтобы иметь возможность доложить о двух сразу, сравнить и подчеркнуть достоинства.

Не о всех её отлучках Боря знал, вынуждено таскаясь в больницу и занимаясь больными со всеми возможными стараниями и активностью, чтобы устать и сократить время ожидания. Он не знал и не мог знать, что три дня назад незадолго до соития она, готовясь к нему, беседовала с Димой в «Сайгоне» и снова говорила о своей работе, диссертации и перспективах, о предметах, которые не интересовали ни её, ни Длинного, но которые, по её мнению, подходили к случаю и позволяли ей общаться на равных с непонятными и нежеланными для понимания ленинградскими интеллектуалами. Они всё-таки не захотели слишком светиться и встречаться в обычные часы, время было около часу дня. Никто не слушал их скучную и никому не интересную беседу, но, может быть, никем и был тихий полный мужчина в сером плаще с завязанным узлом кушаком, пивший самый дешёвый кофе и низко склонившийся к стакану и к чёрной каракулевой кепочке, лежавшей на столе. Никто или кто-то, ничто или что-то, но он услышал разговор, запомнил, как она от нечего делать говорила, что не прочь найти работу в Ленинграде, и Дима тоже от нечего делать отвечал, что попробует помочь, и что поговорит у себя в институте, и что ей кто-то, может быть, по этому поводу позвонит. Они допили кофе и ушли на Мишину хату, которая пустовала по случаю отпуска родителей, и где Миша ждал их, чтобы открыть и впустить, а то и…

Ни она, ни Дима не думали всерьёз ни о каких работах и звонках, однако через три дня в Борино дежурство в одиннадцать часов тридцать минут утра в тёткиной квартире раздался звонок. Она подошла к телефону, услышала очень серьёзный и внятный голос человека, предлагавшего встретиться по вопросам трудоустройства. Встретиться человек предложил на углу Чернышевского и Петра Лаврова, ближайшем к метро, через час. Она приняла приглашение, собралась, двигаясь по квартирке, ничего не видя, не слыша, не замечая и ни о чём не думая. Она очень хорошо понимала, что встреча будет важной, поэтому все второстепенные функции мозга сами собой отключились, предоставив руководство тому чувству, что должно стоять над ними, но, как правило, валяется где-то внизу, попираемое здравым смыслом, наблюдательностью и прочей ерундой. Она надела очень красивый серый пиджак и длинную серую юбку, туфли на средневысоких каблуках, немножко намазалась и подошла к названному углу одновременно с повернувшим на Петра Лаврова с Чернышевского огромным чёрным автомобилем, который она никогда не видела вблизи и который по правильному назывался новой «чайкой», а по простому — членовозом.

Затемнённые стёкла скрывали людей внутри, задняя дверь сама собой открылась, она легко оказалась на огромном сиденье, взглянула вперёд на затылки шофёра и охранника, повернула голову влево к человеку, который явно хотел поразить её роскошью и способностью посредством своих пятёрок, шестёрок, семёрок и двоек ловко обделывать дела, но который, будучи упоён своим обычным превосходством, силой и положением, не мог представить себе, с кем ему пришлось встретиться. Он уже начал наносить на лицо хитрую полуулыбку, хотел заговорить, но был остановлен словами, которые она легко и дружелюбно произнесла своим тихим и звонким голосом:

— Привет! А я всё ждала, когда ты наконец объявишься.

Они ехали куда-то мимо Таврического сада, остававшегося по левую руку, салон машины был отдельным миром, отсечённым от окружения стёклами, перегородкой между ними и обслугой, внутри была тишина и своя небольшая, но особенная атмосфера, которая потрескивала и мерцала немного, как неисправная лампа дневного света под действием электрического тока, только здесь тока не было, а было удивление незнакомца, проявившееся не слабостью и недоумением, а мгновенной концентрацией, сосредоточенностью и готовностью к немедленной активной обороне.