Андрей Лещинский - Причина смерти

Слова о шестистах рублях и заграничных поездках подействовали, однако. Она изменила позу и выражение лица, он гармонично заворочался на своём конце связывавшего их невидимого отрезка, мышцы освободились, он откинулся на спинку дивана, слегка развёл плотно сжатые ноги, вздохнул немножко и стал думать о смысле и действии своих слов. Вышло так, как если бы во время поединка по красивым и сложным правилам, дававшим возможность состязателям прославить искусство боя и грациозными движениями оспоривать друг у друга победу, один из них, тот, кто ослаб и почувствовал неизбежность поражения, вдруг достал бы, скажем, пистолет и выстрелил бы в соперника, разорвав очень сложную и поэтому очень непрочную красоту игры на части и закончив кровавой дырой изысканное существование сильного духом, но беззащитного перед грязными гнусностями бойца. Сергею Евгеньевичу стало немного неловко, немного приятно и немного скучно. Он понял, что победил, купил, сломал, что эта хрупкая, странная и бешено привлекавшая его девочка, умело победившая его в игре и состязании слов, готова, можно брать, как всех, использовать, как всех, презирать, как всех.

— Ты чего, правда, что ли, столько денег хочешь платить?

— Это вначале. Если сработаемся, можно будет рассмотреть вопрос о повышении.

— А за границу куда ездить?

— Я где-то месяца через два собираюсь в Японию недельки на две. Готовься. Могу тебя взять с собой.

— А как жена у тебя посмотрит на то, что ты с секретаршей в Японию поедешь?

— Интересная ты женщина. Я ведь тебя не спрашиваю, как ты будешь со своим супругом вопрос решать. Ты о своих делах думай.

— Ладно, подумаю. Отвези меня к «Сайгону», пожалуйста.

— Ты торопишься?

— Ну, не то, что тороплюсь, а так, есть чем заняться.

Он понял её слова так, что сила денежного удара подстегнула её к немедленным сборам, что она уже его, что пора начинать командовать и заполнять своей волей пробитую в её сознании дыру.

— Хорошо. Значит, так. Завтра к одиннадцати ноль ноль подойди, пожалуйста, с паспортом к Смольному, к главному входу, там, где Ленин. Тебя встретят и скажут, что делать. Да! Ты, я вижу, женщина бойкая, но уж при посторонних называй меня на «вы».

А что, интересно, чувствует этот самый, нарушивший правила, решивший грубой и мерзкой силой пробить изящную оборону соперника, доставший свой поганый пистолет, выстреливший, провонявший помещение гадким дымом, ожидавший увидеть смерть, кровь и достигнуть своей подлой победы, что он чувствует, когда оказывается, что его оружие не сработало, потому что его противника убить нельзя. Все продырявливаются пулей, все, по крайней мере те, с которыми приходилось встречаться Сергею Евгеньевичу, покупались за деньги, а о женщине, проявившей интерес к денежным предложениям, и вообще говорить не приходилось, но тут говорить пришлось, и заговорила именно она:

— Ты чего, серьёзно, что ли?

— Что серьёзно?

— Ну, про деньги, про Японию эту твою дурацкую.

— То есть как? Почему дурацкую? Конечно, серьёзно.

— Давай, останови, я лучше прямо сейчас выйду.

— А что тебя не устраивает?

— Всё не устраивает. Если не понимаешь, чего я тебе объяснять буду. Высади меня, пожалуйста.

— Да подожди минуту. Уже подъезжаем.

Она поверила, снова стала смотреть в окно мимо его лица, он видел, что ей опять стало скучно, что она ждёт остановки и открытой двери, что сейчас она выйдет — и всё, а если и не всё, то очень сложно.

— Ну как с тобой тяжело. Извини, если что не так. Я просто хотел предложить то, что может быть тебе интересно. По-моему, не так уж и плохо.

Машина действительно остановилась у самого «Сайгона». Дверь открылась, она не двигалась секунду, две, три, потом опять подняла глаза, посмотрела на снова напряжённого Сергея Евгеньевича и сказала тихим и звонким голосом:

— Правда? Ну ладно, позвони мне через пару дней.

Она вышла из «чайки» и пошла ко входу в «Сайгон», заставив замолчать языки и приковав к себе глаза тех сайгонцев, что сидели на наружных выступах окон. За эти несколько дней её начали узнавать, тем более, что тусовалась она в известной компании, на мужиков действовала, как валерьянка на котов, и наряды меняла каждый день. Тут был не наряд — гораздо круче, но и гораздо противней с точки зрения сайгонцев, привычно презиравших всё советское, не вникая в детали, свойства и не желая замечать достоинств и приятных возможностей. Дверь пропустила её внутрь, а движение почти сразу столкнуло с Быком, который стоял на самом проходе и пил апельсиновый сок из прозрачного стакана.