Андрей Лещинский - Причина смерти

Он растерял образы настоящего в этих тяжёлых воспоминаниях, но они стали возвращаться, вбиваемые в мозги и чувства стуками и шумами снаружи; эти удары нарушили тишину и светлые лучи платформы, он стал преодолевать болезненный путь возвращения, растерял всё, вернулся в «Сайгон», но дальнее путешествие, не оставив воспоминаний, позволило разгорячённому мозгу родить одну мысль, которую он и стал обдумывать, глядя на допивавшего коньяк Быка и на Диму и Толстого, пивших кофе за этим же столом и тихо пересмеивавшихся каким-то своим высокоинтеллектуальным шуткам.

Пока он смотрел, Бык допил, поставил стаканчик и очень мрачно продекламировал:

— Это чей перевод? — быстро спросил Длинный. — Я такого не знаю. Это ты перевёл? Дай весь почитать.

— Доведу до ума, дам, — сказал Бык и двинулся в первый зал за коньяком, или, может быть, к выходу.

— Чего это он? Вы о чём тут говорили?

— О проклятых сокровищах.

— А… так у него на этом крыша поехала?

— Слушай, Дима, знаешь, я, кажется, догадался, из чего были все эти проклятые драгоценности, всё это золото Нибелунгов, ожерелье Гармонии, кольцо Локи…

— Что? Что они, радиоактивные, что ли?

— А… Я думал, это я догадался.

— Какая разница, кто? X…ня всё это.

— Так что, неправда, что ли?

— Ну правда, неправда, какая разница? Х…ня, х…ня, х…ня.

Дима раздражённо повернулся к Толстому, стал рассказывать о своём переводе каких-то французских стихов, от которых Борю всегда тошнило; ему надоела эта компания, Бык, похоже, ушёл, и он сам тоже направился к выходу.

Они стали жить вместе, если это можно было назвать жизнью. Она, правда, умела летать и брала его с собой. Они ложились вместе в постель, иногда ей хотелось в машине, в прихожей, на улице было холодно, но однажды она потребовала соития в пригородном лесу, прямо так, не раздеваясь, и каждый раз через какое-то неизвестное ему и никогда не ставшее известным время он оказывался в сером или жёлтом пустом тумане, плотно препятствовавшем зрению, так что он не видел даже своей спутницы, но ощущал всем телом её гибкое и прохладное тело и летал с ней не рука за руку, а как бы тело за тело, если такое выражение возможно. Они летали в этом тумане, как мошки у глаз быка, вили спирали и кольца, Боря кричал бы от наслаждения, но было никак — туман слишком плотно давил на лёгкие. Потом она прекращала полёт, Боря оказывался в постели, в машине, в прихожей, ванной, в лесу, где-то ещё, и не знал, чем заполнить ненужные и пустые промежутки между полётами. Ей хотелись странные вещи — иногда гулять среди ночи, иногда пойти в кино — Боря никогда сам не ходил в кино, иногда чтобы Боря рассказывал сказки, а она бы слушала. Иногда она говорила что-то сама, всё было скучно, даже истории о многочисленных, унылых, похожих друг на друга новосибирских любовниках, каждый из которых имел какие-то пасмурные достоинства, которыми она чрезвычайно гордилась и которые делали из этих тухлых личностей какое-то многочленное чудовище, превосходившее Доктора во всём. Впрочем, он понимал, что это — дань уважения прошлому, и что он тоже будет запомнен, наделён и в своё время поставлен в пример.

Он узнал с удивлением, что она замужем, что муж не возражал против долгого самостоятельного трёхмесячного отпуска в Ленинграде, часть из которого полагалась ей раз в год с какими-то льготными добавками, а часть она взяла за свой счёт. Муж любил её и верил ей, хотя что же такое тогда обман? У неё почему-то были фотографии мужа, Доктор рассматривал этого широкоплечего, гладкотелого, рослого, глуповато-интеллигентного красавца со смешным высокомерным выражением молодого провинциального лица. Как они жили? Чему он верил? Впрочем, парень был не совсем прост. Она показывала фотографии, которые он делал с любимой супруги, эти фотки тоже почему-то у неё были с собой, всё маленькие цветные слайды, на которых она снималась обнажённой в разных, иногда странных позах. Особо удивил Борю слайд, на котором она сидела верхом на толстой ветви огромного лиственного дерева и совершенно определённо совокуплялась с восстававшим из коры остатком гладкого толстенького сучка. Это возбудило их и дало возможность полетать немного среди этих странных языческих изображений.