Андрей Лещинский - Причина смерти

Сейчас он лежал на кровати уже шестой день, он не хотел вина, не хотел коньяка, хотел только водки. Бутылка стояла радом, иногда он отпивал немножко из горлышка, всё мечтал заснуть и проснуться трезвым, но ничего не получалось, сон рвался на короткие куски, пространства между которыми требовали заполнения алкоголем. Ещё его тревожило то, что в комнате медленно и бесшумно летали, а в большинстве своём сидели на стенах и потолке большие, серые, очень красивые и с очень, ужасающе острыми крыльями железные бабочки.

Боря понимал, конечно, что бабочек нет, что он их сам выдумал, что это, может быть, привет от белой горячки, но ему нравилось видеть их, это было удобно и хорошо заполняло какие-то болезненные дыры и трещины в мозгах. Ещё ему нравилось пугаться их безопасного полёта, хотелось залезть под одеяло и точно знать, что они его не заденут, не разрежут щёку насквозь острыми кромками крыл, не проведут кровавые полосы по груди, не вцепятся жёсткими, болезненно-колкими лапками в ногу.

Врут те, кто говорит и пишет, что алкоголь ослабляет мозговую деятельность. У кого мозг слабый, у того ослабляет, а у кого сильный — усиливает. Бабочки закрывали почти весь потолок, но иногда одна, две, несколько медленно взмахивали тяжёлыми крыльями и лениво летели через комнату, садились на стену, потолок, иногда пролетали сквозь них и исчезали из виду. Пустые места быстро заполнялись другими бабочками, но если такое место хотя бы недолго держалось более или менее над Бориными глазами, он умел устремляться взглядом на это пустое пятно, закручивать линию взгляда в вихревом потоке, бешено устремлявшемся вверх по узкой, вроде смерча наоборот, безмерно высокой воронке, позволявшей биением воли в этом слове лучу сознания достигнуть небес и в награду за это мучение узнать и понять всё. Всё — это значит всё, от начала до конца. Перечисления просятся на язык, но они бесполезны, поскольку к «всему» прибавить нечего. Но всё же он ощущал, понимал и разделял с мельчайшими частицами мироздания радость хаотичного движения по их микропространствам, видел через эту самую воронку, понимал и сострадал гигантским кусам материи, летевшим в страшном холоде по замкнутым траекториям, рассматривал со стороны предписанное положение своего несчастного тела, пронизывал взором и сознанием всё во всех направлениях и отвечал на эти опасные образы и знания тихим и тёплым плачем несчастного, скорчившегося в центре мира человечка, мечтающего только о сне и скорбящего в предзнании неизбежных последствий сна — забвения всего, открывшегося ему в этой бешеной воронке опьянения. Так было всегда: простейшие идеи, которые он паковал в немногие слова, твердил, пытаясь вбить в свой мозг, сон растворял и вымывал из дырок в голове. Пробуждение затягивало дырки болью, время их лечило, алкоголь смягчал, а Доктор наделся, что что-нибудь, хоть мелкие остатки тех знаний — настолько мелкие, что сознание не знает ничего об их существовании, — что эти мелкие остатки накопятся когда-нибудь со временем и чем-нибудь проявятся в путях и результатах его мышления.

Он улетал в мягкое тепло беспамятства, запой дал ему восемьдесят минут забвения и отдыха перед новым кольцом выпивок. Запои имеют циклическую структуру и сменяют один другой тоже по циклу, равномерно, неизбежно, давая возможность заражённому отдохнуть между гребнями и даже поверить в то, что всё кончилось и он свободен. Потом волна алкоголя приподнимается из временно образовавшейся впадины, возносится до пика, свирепо терзающего несчастного пловца, и обваливается с тяжким грохотом, выкидывая измученное тело и мозг в очередную низину и давая покой до следующего подъёма. Волна всегда следует за волной, и у неё нет своей собственной причины, кроме вознесения и исчезновения предшественницы. Напрасно искать миг рождения волны, пытаться следить за движением вещества, её составляющего, — всё бесполезно, ничего нельзя увидеть в этой монотонной колебательной игре. Но людям нравится смотреть на волны и наполнять их образами своей памяти и знаками своих мыслей.

Для Доктора подъём вод того потопа, в котором он сейчас бултыхался, начался примерно месяц назад, в десятых числах сентября восемьдесят второго года.

Ещё раньше, за две недели до этого, тридцать первого августа, когда расписание привело его в «Сайгон», он постоял немножко за столиком в своей обычной компании, поговорил о том, о сём, но старался как можно меньше говорить с Быком и как можно меньше смотреть на его опасную спутницу. Он испытывал смесь сильнейшего желания и такого же страха, которые выгоняли из тела пот, затрудняли дыхание, заставляли его медленно и тяжело покачиваться, как бы переваливаться на одном месте, и строили очень прочную, ровную и холодную стену между ним и его мозгами, способностью говорить, нравиться и производить впечатление. Он терял остатки дыхания, чувствовал, что сейчас не выдержит и сделает что-нибудь позорно слабое, испугался вконец этой женщины и её воздействий, скособочился и неловко ушёл, как тот, кто спешит в неудобное и неспокойное место, потому что лучшего нет.