Андрей Лещинский - Причина смерти

Он взглянул; правду говорят, что глаза сами умеют преобразовывать увиденное до того, как образами займётся мозг. Глаза сделали своё дело, он увидел белую несильную вспышку, больно не было, но рефлекс заставил его повернуть голову, одна мысль пробежала каким-то извилистым путём и уткнулась изнутри в черепную кость: «Она совсем не изменилась.» Он удивился этой мысли; правду говорят и то, что мозг работает гораздо быстрее, чем часто кажется его обладателям, глаза не хотели этого, но он всё же увидел, кто перед ним. Он, конечно, не узнал эту женщину, она не узнала его, не узнаванием был вызван трусливый или осторожный поворот головы, мысль о неизменности незнакомки показалась неуместной, чем-то вроде вскрика сознания, как иногда кричат «горим!» не при пожаре, а, скажем, при агрессивном нападении злоумышленников. Он сумел увидеть её, несмотря на сопротивление глаз, и отвернул голову, потому что предвидение тяжёлых воздействий этого и последующих взглядов, слов, касаний на всю дальнейшую жизнь до самой смерти невыносимо тяжело надавило на способности к восприятиям и побудило их постараться выскользнуть из-под этого груза.

Так он впервые стал думать о ней в этой жизни. Последний раз он думал о ней перед самой смертью, которая случилась в апреле две тысячи семнадцатого года. Смерть — тяжёлое событие. Боря часто думал о ней, рассуждал сам с собой, больше было не с кем, о её необходимости, полезности, даже, быть может, о приятности засыпания, ухода в вечный сон, в котором, может быть, будет снится следующая, так сказать загробная, жизнь. Он думал о смерти каждый день, редкие впечатления заставляли его забыть о ней вовсе хоть на полчаса, но всё же естественные страхи принуждали его желать, чтобы при этом последнем движении он как бы отсутствовал, чтобы смерть пришла к нему во сне, под наркозом, неожиданно, без омрачения сознания неизбежным скорогрядущим отключением от образов этих миров. Он с детства был болен астмой в лёгкой форме, причиной которой было то ли рождение всего через несколько лет после мировой войны, то ли хлорированная вода в бассейне, куда он ездил с няней, то ли гены, то ли чей-то недружественный дар. Астма не очень мешала ему жить, но иногда, редко, подходила поближе и опускала его в сильный приступ удушья, сопровождавшийся болями надутой изнутри какой-то дрянью головы, напряжением глаз, мрачными мыслями и — вот странные взаимовлияния — желанием смерти. Поэтому он полагал, и был совершенно прав, что умрёт от астматического приступа, надеялся, что нехватка кислорода благотворно повлияет на сознание, направив его желания на быстрейшее достижение предписанного порога.

Всё было бы именно так, но вмешалась добронамеренная, но злотворная людская воля. Он умирал в дорогой немецкой больнице, он был достаточно богат и нужен многим людям, которые не рассчитывали на его неожиданную смерть в шестидесятичетырёхлетнем возрасте, для того, чтобы он оплатил, а другие внимательно наблюдали и контролировали действия опытных пульмонологов. Доктор лежал на спине в отдельной палате на очень чистой и мягкой кровати, поверхность которой ходила ритмичными волнами, помогавшими движению грудных мышц. Ни малейший груз не давил на его изнемогавшее от недостатка кислорода тело, ни одеяло, ни рубашка, никакая тряпочка, однако тело обогревалось искусственным теплом, а воздух был прохладным. Через иглы в вены капали бронхорасширяющие, спазмолитические, всякие ещё средства, какая-то машина на свой электрический манер помогала дыханию; таким образом, он уходил за тот самый порог, не только не отсутствуя сам, но, более того, окружённый озабоченными и суетившимися людьми, работающими машинами, мерзкими звуками, запахами, осязательными и вкусовыми неприятностями.

Время от времени вся эта группа живых и искусственных мерзавцев переставала справляться со своими злодейскими задачами, тогда Доктору удавалось успокоиться, он начинал задрёмывать, перед глазами, открытыми или закрытыми — всё равно, иногда его утомлял пот на закрытых веках, иногда свет, медленно раскачивались два непрозрачных мягких пятна — справа чёрное, слева жёлтое. Они соприкасались, почти совпадая, потом расходились, с каждым качанием становились немного больше, и Доктор понимал, хотя не хотел тревожить мозг усилиями размышлений, что пятна — это знаки смерти, что, как только они станут настолько большими, что не смогут больше раскачиваться, они закроют весь обзор или всю серую тьму закрытых глаз, и он наконец-то растворится в сне, лени, небытии, отсутствии себя. Он не был рад, но был удовлетворён, но каждый раз, как пятна были близки к последнему соитию, компания сильных и упорных врачей и аппаратов подбрызгивала что-то, пятна становились меньше, исчезали, вместо них приходило невыносимое удушье, боль, усталость и отчаяние. Он не мог говорить, да и не хотел напрягаться, понимая, что его просьбы покоя всё равно не будут удовлетворены.