Андрей Лещинский - Причина смерти

Пока он стоял один, задумавшись не о чём-то специальном, а именно чтобы задуматься, отстраниться, чтобы та минимальная сфера одиночества, которой он мог располагать в этом людном месте, охраняла его от ненужных вторжений звуков, мельканий и запахов. Перед ним на столе лежала книга, завёрнутая в красную с чёрными буквами упаковочную бумагу. Он освободил её от покровов, стал листать страницы, разглядывая фотографии и прорисовки осколков глины и камня — книга трактовала вопросы шумеро-аккадской глиптики и, хоть и вышла в позапрошлом году, впервые заинтересовала Доктора, который купил её несколько минут назад в Академкниге и теперь принёс сюда, в «Сайгон», и стал рассматривать от нечего делать.

Образы окружения оставили его в покое, он увлёкся картинками, листал книгу туда-сюда, цепляясь глазами за бородатых быков, обнимавшихся или воевавших в неестественных для могучих воинов полей и стад вздыбленных позах с бородатыми огромными мужчинами, смело противостоявшими или обнимавшимися с грозными сынами Луны. Направо обратились глаза Доктора, и он, замерев движениями тела и мыслей, углубился в восприятие фотографической копии оттиска печати царского служителя низкого ранга, простого надзирателя за светильниками на оранжевой платформе зиккурата. Он жадно и радостно, как некто, насыщающийся после долгого поста, смотрел на примитивное, но истинное изображение грозной мощи льва, поражаемой силой оружия и руки человека. Злобнорычащий зверь, стоя на задних ногах, когтил правую руку охотника, но его порыв не успевал достигнуть цели, тяжёлая медь вонзалась в шею льва, отворяя новый путь свирепой крови, носительнице силы. Человек был необычайно силён, и вместе с тем было видно, что он очень стар и исполнен покоя и знаний. Только один человек из мира живущих может быть изображён здесь, подумал Доктор, и, боги, как давно я его не видел.

Пальцы шевелились сами по себе, не отвлекая мысли, они перебирали страницы, остановились, представив глазам прорисовку круглой печати с очень архаическими и схематичными изображением и надписями. Печать сделали за несколько поколений до рождения Балиха, но эламиты, как видно, не меняются. Хозяин знаков был изображён в нелепо величественной позе с кубком, поднятым для торжественного возлияния мерзким демонам угрюмых гор, надписи, неспособные выразить ни одной мысли, ни одного движения души, уныло перечисляли коз, овец, ослов, куски земли, ворота, лачуги и птичники, которыми владел мелкий свободный земледелец. Это было смешно, и эламиты были неопасны, как и их дурацкие боги, но раздражала постоянная близость источников душного глупого зла.

Страницы двинулись дальше, снова мелькнули сцены охоты, разбудив на самом дне мозга краткую мысль о том, как сладко должно быть охотиться без оружия, убивать врага ударами зубов и когтей, вдыхать, ощущать, видеть, пить его кровь и слушать её биение в пустеющих венах. Потом сожаление о том, что нельзя стать маленьким, нырнуть в кровь целиком и весело замахать хвостиком в безбрежном сладком океане, тронуло край размышлений и улетело без следа. Ушли из памяти и кровожадные фантазии алчущего зверя, он увидел осколок текста, заставивший глаза и мысли остановиться.

Знаки были странными, но для изощрённого разума не было препятствий, неумелая переделка общего шумерского зазвучала грубыми словами языка многочисленного и дикого северного народа:

— Дыра в подземный мир открылась, ты это видел?

— Да, видел. Дерево, корнями в подземном мире стоящее, видел?

— Да, видел. Тех, кто точит корни дерева, в подземном мире стоящего, видел?

Он дочитал до конца, наслаждаясь привычным очарованием загадочной и грустной истории и огорчаясь варварской версией, огрубившей изящное и опошлившей возвышенное. Это был кусок беседы двенадцати воинов, сопровождавших царя, пожелавшего совершить страшный подвиг встречи со своим раноушедшим другом, слугой и спутником. Воины удручённо переговариваются, поражённые открывшимся средь зеленеющих кущ входом в подземный мир и исчезновением царя в этой страшной пасти земли. Подвиг воинов предоставил каждому из них место в памяти людей, каждому из них была дана в вечное владение строка в рассказе о подземном мире, но в этом пересказе были утрачены имена, детали, разнообразие мира живых. Утрачен был и конец повести.

Воины неколебимо вынесли зрелище разверзшейся бездны, сурово и мужественно дожидались возвращения царя, а может быть появления какого-нибудь подземного духа, пожравшего их повелителя и готового пожрать всё и вся, а в первую очередь ближайших спутников царственной жертвы. Они были готовы к смерти и не дрогнули у преддверья глухой пещеры, у жерла с пылавшими кострами страхов, но когда царь, ушедший в мир мёртвых в сиянии молодости и свежести, вернулся через короткие быстротечные мгновения величественным старцем с длинной седой бородой и побелевшими волосами, ужас объял воинов. А когда царь взглянул на них своими новыми глазами, видевшими мучительную тоску, огонь и пепел иного мира, они упали на лица свои, и никогда прежние смелость и гордость не вернулись к ним. Они скоро умерли, тяжко прикосновение к неприкасаемому.