Андрей Лещинский - Причина смерти

— Доктор вон… Хотел с тобой познакомиться…

— А я куда иду?

Шла она в самом деле решительно и быстро. Женя, готовившаяся к тягучим объяснениям, занудным намёкам и противным унижениям, двигалась с готовым завыть от счастья чувством близкого успеха, как человек, неожиданно нашедший выход из болота или, например, из коммунальной квартиры.

Они подошли, Доктор откинулся от столика, уставленного чашками с кофе, блюдцами с пирожными и другими чашками с коньяком, приготовился улыбаться и знакомиться, но Катерина негромко и резко проговорила:

— Привет. Дышать нечем, пошли на воздух.

Доктор подчинился словам и движению, бросил стол и пошёл за ней.

— Боря! — ловя последний миг, крикнула Женя.

Он остановился в середине шага, взглянул на неё и достал из нагрудного кармашка сколько-то сложенных пополам бумажек.

— Боренька! Одолжи ради бога, — оставив последние остатки достоинства и манерного поведения, просипела она.

— Ну, давай, я же сказал, помогу. Говори.

— Двести пятьдесят, Борь, я верну, мне надо…

Он не дослушал, дал ей три бумажки и прошёл через сайгонскую дверь.

Женя спрятала деньги в карман рубашки, осмотрелась: никто ничего, да и всем наплевать. Всё забылось, два белых и один зелёный листочек согрели душу до горячего тепла, она в состоянии улёта и восторга подошла к столу, оставленному в наследство, глотнула коньячку из первой из трёх чашек и услышала голос Джольки:

— Ну ты даёшь, дитя родное. Тебя Доктор удочерил, что ли? Угощай.

— Лопай. Слушай, Джоль, постереги минутку.

Она отошла к стойке, в изумлённой тишине разменяла полтинник по червонцу и пошла вглубь «Сайгона» к последнему столику.

Ах, у неё всё-таки было доброе сердце. Свиньями мы бывали, но гиенами никогда. Сороковник, по чирику на рыло, спас ребят, да и Женька не обеднела.

Вращение колёс приобретало чрезмерное значение, поскольку раскачивало мягкое сиденье и привлекало взгляды и вниманье Андрея Тархова к панели управления, рулю, резиновым подстилкам, обтрёпанной обшивке и зелёной краске. Обычная машина этих мест, «зил» сто пятьдесят седьмой, выл громким воем, крутя широкие рифлёные колёса, все шесть, по трое с каждой стороны. Он даже и не ехал, а плыл по серому песку подобно колёсному пароходу далёких прошлых лет, могучей рамой рассекал свой путь и накренялся то на правый борт, то на левый, когда одно из колёс находило твёрдую опору под песком. Машина ехала медленно, она не предназначалась для больших скоростей, окна были маленькими, обзор невеликим, и военизированная обстановка кабины занимала бóльшую часть поля зрения.

Андрей немножко засыпал от жары, воя, качаний и долгого медленного движения, глаза спустились вниз, он увидел свои ноги в вельветовых штанах и ступни в кроссовках — одежде необычной в этой обстановке. Она казалась ярко-разноцветной и чистой, но он знал, опыт был, слава богу, что стоит перенести эти вещи из Коми в Ленинград, и они станут выглядеть грязными тусклыми тряпками. Пока, однако, он был здесь, но расслабление души и мыслей давало приятную иллюзию того, что он не в лесу дремучем, где был на самом деле, а, скажем, на окраине Питера, и скоро будет дома, тем более, что он всё глядел вниз и видел только то, что могло быть и тут и там.

Нос «зила», имевший форму колуна и давший прозвище машине, задрался кверху, опустился, «зилок» пошёл быстрее, уже поехал, а не поплыл, Андрей взглянул вперёд. Дорога изменилась. Больше двух часов они передвигались еле-еле по широкой просеке в хвойном лесу. Она была, наверное, метров сто шириной, жёлтая от песка, распаханного колёсами и гусеницами, и от яркого и тёплого солнца, которому, впрочем, оставались последние денёчки — и так лето подзадержалось в этих местах, был уже конец августа. Однако, просека была дорóгой, других не делали. Помимо прочих странностей, у неё была ещё одна, не сразу заметная, но трудно переносимая непривычной психикой и отделявшая эту песчаную пустыню от её кривых, косых и узких цивилизованных родственниц. Вдоль дороги не было столбов, и это отсутствие вертикальных и горизонтальных линий подчёркивало тишину и удалённость, на которые проявлениями иной жизни накладывались вой и свирепое движение грузовика.

Толчок разбудил Андрея, перед колуном был мост, под ним в глубоком разломе леса быстрая река, а там другой берег, снова сосны и лиственницы, песок и пустота. Что за река, он не знал, но точно не Мезень — та больше и течёт немного в стороне. Вода завихрялась вокруг бетонных опор моста и вокруг обломков, упавших вниз. Мост выглядел довольно новым, быть может, десять лет, но вряд ли больше. Время не успело разрушить его, да и те годы, что прошли, были мирными. Никто не должен был стрелять из пушек или бомбить дорогу. Однако, недлинное существование моста загадочно и терпеливо выносило чьи-то бешеную сильную злобу и разрушительные устремления. Бетон был изрыт ударами тяжёлых инструментов, ограда на левой стороне была отодрана от несущих конструкций и свисала глубоко вниз на длинных нитях арматуры с неотлипшими калабашками бетонных перил и стоек. Покрытие было пробито насквозь неимоверной силой огромного удара, формы моста потеряли ясность линий, он перекосился и медленно стекал к промятости, окружавшей центр удара. Хотелось фантазировать и представлять таинственные мрачные создания, творцов и разрушителей мостов в необитаемых и странных дебрях, огромных сильных обезьян или маленьких жилистых гномов. Андрей представил, получились люди, что было правдой, он вздохнул, достал из кармашка старой джинсовой рубахи беломорину и закурил, выдыхая дым в боковое окошко.