Андрей Лещинский - Причина смерти

Теперь их остановили солдаты. Просека сузилась, из леса выходила и уходила в другую сторону узкоколейная железная дорога. На левой стороне стояла будка, коротенький шлагбаум. Его объехать было можно, но не объедешь четырёх солдат с автоматами и одного сержанта. Все были невысокие брюнеты с косыми глазами и ненавидящими взглядами, к которым, впрочем, все давно привыкли. Кого ненавидели эти несчастные, оторванные от дома киргизские или калмыцкие крестьяне, что вбивали в их слабые головушки киргизские или калмыцкие политруки, вопрос был праздный. Они ненавидели всех, боялись всех и были опасны, как змеи с бомбами.

— Документы! — сказал сержант, подходя к окну водителя. Другие встали сбоку, спереди, готовые стрелять, был бы повод.

Гриша показал справку об освобождении, всё было правильно, Иван справку из сельсовета, тоже порядок. Андрей, заранее зная о задержке, достал паспорт и передал сержанту.

Тот взял, стал смотреть, хотел было напрячься, подумать, понять, что видит, но не получилось. Он с паспортом в руках подошёл к будке, крикнул со звонким акцентом:

— Товарищ старший лейтенант!

Из будки вышел молодой, длинноволосый, нетрезвый паренёк в военной форме и нештатном и вроде бы ненужном по жаре коричневом свитере. Наверное, тоже вроде ссыльного, на срочной службе, двухгодичник. Глаза ещё живые, не вполне одурел и погас от гнусных дел во внутренних войсках в глухом лесу среди болот и мошки. Он знал, что такое паспорт, поглядел удивлённо на редкий в этих местах документ, отдал его сержанту, махнул рукой и с тихой злобой сказал:

— Открывай, шевелись, твою мать…

Их пропустили, и они поехали дальше.

Он всё-таки заснул: качания, тепло и алкоголь закрывали глаза и мысли. «Зилок» опять тряхнуло, Андрей открыл глаза, увидел огромные кучи брёвен, трелёвщики, краны, деревянные дома и сараи, грузовик ехал по бетонным плитам, пора было просыпаться, они приехали туда, куда ехали: в посёлок Вартом на берегу Мезени. У одного дома Ваня сказал ясным голосом — он не пил, не спал, не скучал, сидел без грусти и веселья, прозрачными глазами глядя вперёд:

— Останови, пожалуйста.

Гриша тормознул, пыль догнала грузовик, полезла в кабину. Ваня строго и даже чуть торжественно развязал рюкзак, достал ещё бутылку «Имбирной», дал Грише:

— Спасибо.

Андрей вылез, Ваня вылез тоже, не попрощался, не подал руки, пошёл к дому, двухэтажному на пять окон, рубленному, наверное, из лиственницы, так высоки были венцы. Всё было сделано из брёвен, даже забор, наличники, дорожка к дому, замок. Им было брёвнышко, подпиравшее дверь. Ваня аккуратно поставил рюкзачок на крыльцо, взял брёвнышко, положил рядом и, забрав вещи, скрылся в доме.

— Коми замок, — сердито сказал Гриша и двинул вперёд.

Андрей успел подумать до приезда, что странное и неопределённое понятие национальности, в его глазах пустое и значимое не более, чем цвет волос или длина ногтей, имеет сильное влияние на жизнь людей. Иван силён, зол и опасен, он, конечно, не врал, в отличие от многих, что убил человека, — конечно убил, может, и не одного, да и впереди ещё кандидат. Денег у него много, Андрей слышал болтовню о бельгийском карабине за пять тысяч. Голова тоже вроде работает, но вот место в кабине Ване полагается самое плохое — не у окна. Ехал бы ещё один русский, любой, хоть самое дерьмо, — полез бы в кузов. Бутылку Грише дал, тот взял, с Андрея никогда, ни за что не взял бы, если бы совсем не потерял уважение к себе. Вот дела…

Движение кончилось, заехали во двор довольно длинного и низенького дома, наверное, щитового, нелепого и, очевидно, казённого. Внутри их встретила унылая дама неопределённого, бывшегородского вида, прохладная сырость, гэдээровские обои на сухой штукатурке, сортирного типа двери, голубые одеяла на панцирных кроватях, раковина с водопроводом и душная пыльность чужого здесь места. Дама спросила документы, у Гриши, кроме справки, путевой лист, накладную и разрешение на выезд из гаража. Пока она писала в книге, Андрей заметил предыдущие записи: лейтенант Иванов с оперативной группой их трёх человек, капитан Петров с конвойной группой из пяти человек, группа из четырёх человек в сопровождении конвоя из трёх человек под командой старшего лейтенанта Сидорова… Умылись, перекурили и двинули в центр.

Деревянные мостки скоро вывели их по пустой улице на пустую площадь с песчаным озером посредине, кольцом мостков по краям, пятью отходившими от неё улицами и пятью огромными, небывалыми в более спокойных и цивилизованных местах, деревянными домами. Чёрные, двух- и двух-с-половиной этажные со многими чёрными окнами, крыльцами и черневшими в далёкой высоте тёсовыми крышами, они несли на себе нелепо выглядевшие стеклянные и металлические вывески: «Аптека», «Сберегательная касса», «Книжный магазин», «Лесная контора №1», «Отделение связи». Андрей зашёл туда, там были люди, две женщины, они засуетились сразу, как будто ждали; так странно было после месяцев в лесу, в вагончике без света увидеть марки, деловитых женщин, платить, писать и говорить без мата. Он достал из карманов несколько пачек денег, заполнил бланк перевода, отдал деньги женщинам. Они всполошились от размеров суммы, стали тут же звонить, как понял Андрей, в сберкассу, чтобы пришли и забрали деньги. Всё обошлось нормально, он получил квитанцию и возможность передвигаться без опасно оттопыренных карманов. Ещё отправил телеграмму, ужасно длинную — на много слов, отдал чуть не два червонца. Телеграмма была женщине, он напоминал ей о себе, звал, назначил встречу в Ленинграде на тридцать первое, был вежлив, но не ласков, хотел приказывать, а не просить, но не хотел излишними понтами обидеть и не получить желаемого.