Андрей Лещинский - Причина смерти

— Гриша. Ты, как мужик знающий, и все тебя уважают, объясни. Спать мы устроились?

— Ну.

— Поели хорошо?

— Да уж. Покушали, ничего не скажешь.

— Нас никто не трогает?

— Сейчас не трогает. Тебе завтра на самолёт?

— Ну.

— А мне дальше ехать. Вот давай докушаем, допьём, сходим тут к одним, навестим, если хочешь, да и всё. Вот так-то. Мы никого не трогаем, и нас не тронут.

— А девчонки эти чего?

— А того, что лучше не трогай.

— Они вроде так, нормальные. Или мне примерещилось?

— Андрюха, ты хоть и Бык, и тоже тебя знают, не лезь лучше, зачем тебе это надо?

— Ну ладно. Давай допьём, раз так.

Совсем стемнело за окном. Допили, покурили, посидели, как не на этом свете, в огромной пустой бревенчатой камере с искусственным светом среди бог весть чего и с шёпотом и с женским смехом за стеной. Бык потянулся и сказал:

— Ладно. Я понял. А бабы всё же хорошие.

— Ну ладно, — Гриша с силой загасил окурок, оставил на столе десятку, встал. — Пошли.

— Куда?

— Да я ж говорил. К одним тут сходим.

— Ну пошли. А чего там?

— Да так. Выпьем, познакомишься. Пошли.

На улице вовсе не было света, вместо жары была прохлада, он шёл за Гришей по мосткам, стал замерзать, они всё шли и шли, мостки крутились вправо, влево, они переходили улицы по песку и щепкам, посёлок был большой, дома большие тоже, и, наконец, они дошли до края — не до того, где биржа, брёвна, трактора и люди, а до другого, до последнего дома, он был довольно в глубине за еле видным участком, но, впрочем, света хватало, чтобы понять, что там росли высокие сорняки, порядка не было, была одна узенькая дорожка за высокой корявой калиткой. Гриша просунул руку в дырку, открыл чего-то, Андрей прошёл вперёд, калитка хлопнула, закрылась, они пошли и в темноте дошли до чёрной стенки, перед которой возвышалось почти невидное на фоне черноты прохладное, немного скользкое крыльцо. Поднялись, Гриша постучал, потом ещё, потом кулаком, послышались шаги, дверь отворилась, Андрей немного зажмурился от света, потом за Гришей шагнул через порог. Там были сени со скамейкой, бочкой, вёдрами; наверху, ужасно высоко, уже в полутьме бледно мерцали стропила тесовой крыши, впереди была бревенчатая стена из кругленьких сосновых брёвен и лампочка на ней, неуверенно освещавшая объём сложной деревянной конструкции.

Глаза привыкли к свету, он увидел немолодую женщину, худую, пыльную, но с краской на губах. Она была не очень трезвой, поэтому реакция замедлилась, Андрей довольно долго разглядывал её, размышляя, чем может заниматься и на что жить это создание, очевидно, бывшая заключённая, из города, может быть из Ленинграда, очевидно, довольно давно уже отбывшая срок и поселение и оставшаяся здесь по какой-то необходимости или выгоде. Когда-то она наверное нравилась каким-то тоже пыльным мужчинам; привычки не совсем пропали, губы были собраны в пародию кокетливой улыбки, глаза искали одобрения, фигура изогнулась, и одежда не была простой — на ней был сарафан с довольно пёстрой блузкой. Контраст остатков пакостной молодости и убогого настоящего был противен, а тут ещё он осознал отвратный запах — не обычный запах вонючего жилища: густую смесь плохой еды, помоев, пота и животных, — а нежилую свежесть с тонким наслоением кислых старых одеял, окурков, рвотных масс и всякой прочей дряни.

Пока он размышлял, разглядывая в тусклом свете эту странность, она увидела и поняла, кто перед ней. Шагнула вперёд, раскинула руки и громко завизжала:

— Ой, Гришка!

Подбежала, обняла его за шею и даже на короткий миг повисла на ней, приоторвав ноги от немытых поверхностей брёвен пола. Это напомнило Андрею старый фильм, виденный давно, «Путёвку в жизнь», да, наверное, и было слизано оттуда, — он не верил, что даже этот примитивный эпизод могли родить фантазия и чувство. Смотреть на это было неприятно, но он давно уже привык к тому, что вроде бы неглупые, нормальные ребята, даже и с деньгами, охотно принимают ласки страшных баб. Они, конечно, не могли иначе, других тут часто не было вообще; от этого он снова вспомнил тех, весёлых, наверху за дверью. Григорий был доволен, обнял даму:

— Ну, Жанна, здорово. Принимай. Вот мы с Андрюхой тебя навестить решили.

— Да уж заходите. Да чего делать-то. Водку всю выпили, девок моих разобрали, ё…ри все спят.

— Тебя-то не разобрали.

— Гришка! — снова взвизгнула она, довольная и возбуждённая призывом. — Да для тебя любая соберётся.

Они сдвинулись вместе, повернулись спинами к Андрею, обнявшись крест-накрест за талии. Он уже слишком был мыслями дома, его передёрнуло отвращение к вульгарности сцены; тут Гриша повернул голову, улыбнулся, подмигнул и сказал: