Андрей Лещинский - Причина смерти

Мост кончился, снова начался песок.

— Останови, — ясным голосом с сильным северным акцентом сказал сосед Андрея, второй пассажир в кабине колуна.

Водитель, невысокий, ужасно мускулистый, татуированный и беспечальный молдаванин Гриша, не задавая ненужных вопросов, повернул руль, и они встали у обочины на краешке леса. Мотор затих, Гриша вылез наружу и открыл боковые крылья капота, чтобы остыл несчастный движок, измученный долгим движением по жаре на первой передаче. Андрей ждал, что сосед, Ваня его звали, хотя настоящее имя было не Ваня, а другое какое-то, непроизносимое и в повседневном обиходе, то есть при общении с русскими — а русскими здесь считались все, кроме коми, ненужное, он ждал, что Ваня попросит его выйти, чтобы выйти самому и побрызгать или чего посерьёзнее. Другой причины для остановки вроде не было. Ваня, однако, не просил, сидел молча и неподвижно. Был он худ, лицо худое и чистое, глаза прозрачные, а что на дне, не видно. Не двигался и Андрей: уважаешь другого — выполни просьбу, уважаешь себя — не суетись, пока не попросят, сиди, кури, это — Север, тут свои порядки. Гриша вернулся, сел, тоже закурил, то ли «Астру», то ли «Приму». Ваня зашевелился, достал из-под ног потёртый, но чистый рюкзачок, достал бутылку «Имбирной», достал зелёную эмалированную кружку, хлеб, нож и огурец.

— Ну что, надо выпить. Давай.

Он отрезал кусок хлеба, половину огурца, вылил в кружку полбутылки и протянул её Андрею. Тот взял, спросил:

— Пополам почему делишь?

— Я не буду. Три года, как не пью. Вот, отметить надо.

— Отметим, что не пьёшь?

— Другое отметим. Выпей, потом Гриша выпьет, потом скажу.

— Ну, за годовщину.

Андрей вежливо, то есть не спеша и отставив мизинец, выпил. Отдал кружку, посидел молча с полминуты. Потом взял хлеб с огурцом и аккуратно закусил. Теперь Ваня налил Грише, передал кружку. Григорий тоже отставил мизинец, подумал, сказал:

— Ну, за здоровье. Чтоб не мучиться.

Потом медленно выпил половину, оторвался, душевно выдохнул:

— Хорошая вещь!

Допил, отдал кружку, сказал Ване:

— Я потом покушаю.

И вместо закуски, не торопясь, задумчиво закурил. Закурил и Андрей. Ваня не пил, не курил, молчал, но от него ждали, что он скажет, что обещал. Через открытые стёкла задул лёгкий сквознячок, водка, хоть и слабенькая дрянь, развеселила сердца, ребята расслабились, и Ваня начал свою историю.

— Три года сегодня, видишь, как брат и старики сгорели. Брат-то молодой, в армии не был. А отец с мамой старые были. Я с тогда не пил, а вот вам и вспомянуть можно. Хорошо.

Как в старом анекдоте, покурили, помолчали. А что делать? Дёргаться нельзя, обидишь, а спросить нужно. Андрей ругнул себя за несдержанность, никогда другого не дождаться, но сказал без выражения, даже как бы вяло:

— Как это получилось? Пожар зажёгся?

— Пожар! — усмехнулся Ваня. — Пожар был. Брату в армию надо было идти. Ну, мы с ним пошли на танцы погулять. Он, видишь, выпил, подрался там с ребятами, да кому не надо и побил лицо, попортил немного. Мы у себя в доме тогда не жили, а у стариков ночевали в старом доме. Ну, он туда и пошёл. А эти-то дом подпалили, дверь подпёрли. Старики спалились, и брат пянóй (он так и говорил «пянóй», а не «пьяный») сгорел. А я-то тоже пянóй так на танцах и лежал. Теперь не пью.

Гриша спокойно курил. Он видал виды, третий срок недавно закончил за пьяную драку в родной молдавской деревне. Вернулся после второго срока, погулял немного, потом стенка на стенку, нож в руке, кровь, довольная морда участкового, сразу говорил, что посадит, и снова родное Коми. Он уже своё отбулькал. Андрей, хоть и был в этих местах в авторитете, хоть и уважали его ребята, звали Быком за могучую силу и безбоязненность, а всё интеллигентное происхождение и высшее образование напоминали о себе. Он чуть дёрнулся и спросил:

— Так что, сук-то поймали этих?

— А чего их ловить? Я их знаю.

— Ну и чего?

— Да один-то в верховья поехал осенью за рыбой. Да. Ну и мы с одним другом туда поехали. Подошли; ну, он на лодке был. Говорим: «Ну, что, прыгай». Он, ну прыгнул, утопился, куда деваться?

— А другой?

— Да, так… Он в армию сразу ушёл. Вот теперь вернулся. Надо бы и его утопить, да он сразу женился, живёт теперь. Неудобно как-то.

Ваня задумался. Гриша завёл движок и, не опуская крылья капота, двинулся помаленьку вперёд.

«Имбирная» расположила к разговорам. Иван молчал, быть может, не хотел вступать в беседу с русскими, и так сказал уж слишком много. Григорий стал рассказывать о том, как ждёт, не уезжает, хотя и срок и ссылка кончились, свою подругу, ей осталось больше года на поселении. Она учительница из деревни под Тернополем, за что села — спросить было невозможно: обидишь и врага наживёшь до конца жизни. Андрей бы тоже что-нибудь сказал, но в голове было одно лишь возвращение домой. Обычно он уезжал в октябре, этот сезон, сам точно не зная, почему, решил закончить раньше. Рассказывать о доме, Ленинграде и жизни на свободе было неудобно, он молчал, слушал Гришины фантазии на фоне воя колуна, стал засыпать, тут снова обстановка изменилась.