Андрей Лещинский - Причина смерти

Она посмотрела на Доктора и поняла, что с ним. Понять нетрудно было, у мужиков всё на лбу написано. Женя не заметила покрасневших щёк, припухлости губ, влажности глаз, ей это было не надо. Она увидела взгляд и напряглась, потому что Доктор глядел в её сторону с желанием и пыхтел надуто и смущённо, наморщив лоб и затихнув.

Они стояли так, что Женя была повёрнута спиной к «Сайгону», взгляд Доктора был направлен не прямо на неё, а скользил по щеке и улетал туда, в дым второго зала, до самого конца, потому что Доктор щурился, немножко поднимал, опускал и поворачивал голову, ему мешали движения людей. Этот рваный ритм жестов вовлёк её в нервические подёргивания, она встревожилась, не понимая отчего, мысли тоже стали мелко дёргаться и прыгать. Она занервничала, представив себя любовницей Доктора. Тут уж не двести рублей, тут покруче будет, увидела, как его чёрные волосы пролезли сквозь вырез рубахи и звенья золотой цепи, голова совсем закружилась, она ждала того импульса, той искры желания, без которой нельзя, она ждала, что внутри ёкнет, напряглась, но ничего не было, то, что было, стало уходить, Доктор как-то отдалился, шум «Сайгона» снова прилип к ушам, она пришла в себя и увидела, поняла и с облегчением огорчилась тому, что Доктор пялился не на неё, а мимо, в середину дальней стены, чуть ближе к окну.

— Ну чего, давай ещё освежимся…

— Не, не хочу, мне ещё идти надо… Ты не грусти… Боренька, а чего ты со мной поговорить хотел?

— Слушай… Да как-то… Видишь вот… Разошёлся, одному хреново. Женя, слушай, чисто по-дружески. Познакомь меня вон с той, что ли, девушкой, с блондинкой, Катя, кажется… Будь другом, не обижайся.

— Боря… да ты чего?! У тебя с бабами проблемы, что ли? Господи! Такой мужик… Да с тобой любая ляжет. Только свистни. Чё ты, бабу найти не можешь?!

— Спасибо на добром слове. А где искать? Пара была давалок, обеих до сентября не будет, а других где взять? Знакомиться так я не умею… С мужиками проще…

— А в больнице у тебя? Медсёстры… Ты же по ночам дежуришь…

— Ты б видела этих сестёр… Страшнее смерти… Слушай, ну чего, познакомишь?

— С Катькой-то? Попробую. Она, знаешь, дурная…

— Я сам хорош.

— Ну ты даёшь, Борька. Ну, подожди, да слушай, может, возьмёшь ещё кофейку, и на Катьку тоже. Сейчас приведу.

Она повернулась и медленно пошла вглубь «Сайгона». Удивление было настолько сильным, а обещанная помощь настолько раздражающей и неискренней, что Женя отвлеклась от внешних обстоятельств, погрузившись целиком в мысли и образы, рождённые неожиданным и дурным поведением Доктора. Она жила своими проблемами, мелкий зверёк, любящий ласку, но всегда готовый цапнуть; окружающий мир воспринимался как злобная, иногда полезная данность, сила без предела, без проблем и сомнений, носители этой силы были большими, умными, могучими, по-особенному чистыми и богатыми людьми, перед которыми Женя всегда как-то ёжилась и сникала. Ей в голову не приходило, что Доктор может быть слабым, жалким, глупым, что может просить и даже унижаться.

Она так отъехала от окружения, что колыхалась и ворочалась в своих чувствах и размышлениях, действительность воспринималась как-то, но возбуждённая фантазия преобразовывала внешний мир в удобные образы так, что Женя, не замечая и не осознавая, шла по узкой дорожке среди высоких травянистых стволов, неядовитых, но немного колючих, неприятных, но оставлявших проходы. Трава густо сгрудилась вокруг высоких круглых клумб с плоскими лысыми вершинами. Там на толстых стеблях росли головки больших цветов, у каждой клумбы был свой цвет, запах, дрожание атмосферы. Она уходила всё глубже и глубже в чащу, свежий воздух оставался сзади, впереди была затхлость, тлен, сырость и клубящееся зловоние. Конец пути был близок и обозначался замурованной дверью в каменной стене. Перед дверью, вокруг последней на этой дороге лысой площадки росли, изгибаясь бледными нетвёрдыми стеблями, составляя из этих стеблей тревожный узор презрения и отрицания, молчаливые цветы, из осторожности мимикрировавшие под поганки.

За два-три шага до их редких зарослей Женя стала приходить в себя, образы улетучились и развеялись, ничего не оставив в памяти, лишь гадливо-тянущее чувство, с которым она подходила к самому дальнему и последнему сайгонскому столику.

Здесь был тупик, конец убежища, каменная стена, за которой ничего. Здесь стояли те, кто хотел спрятаться как можно дальше и глубже, уйти от наружной жизни; нашёл этот лаз, уткнулся в стену, послушно остановился и стал искать иной, не грубой материей этого мира дарованный способ открывания дверей в глухих каменных стенах.