Андрей Лещинский - Причина смерти

Вот и черта, вот и дома изгнанников, древние старухи глядели на царицу из тёмного дверного проёма, она ожидала увидеть врача, его не было, и царица, не спеша, продолжила путь к тени сосен и прохладе Кераты.

Она не знала, чего хочет: покоя, отдыха в тени или новой встречи с врачом, новых испытаний, битв и походов, может быть, новых наслаждений и новых земель. Царица глубоко вздохнула, привычно удивляясь привычной двойственности желаний, взглянула на сосны, неожиданно увидела фавна, сидевшего на пеньке, и поняла, что покоя не будет.

Фавна узнать трудно, они все одинаковы — козлоногие, козлорогие, тупые, вонючие и похотливые. Они считались богами, но очень слабыми, и царица, удивляясь их утомительному однообразию, постоянной глупой жизнерадостности, жестокости не от зла, а от простоты, и надоедливой непристойной похоти, иногда думала, что все фавны — это один бог, существующий таким замысловатым способом и довольствующийся многократно усиленным примитивным наслаждением.

Этот фавн был, конечно, тем самым. Не то, чтобы его морда, рога или копыта несли какие-то отличительные знаки, он удостоверял своё тождество с тем, учинившим насилие и удостоившимся соития с царицей, странностями позы и поведения, необычными у этих козлоголовых весельчаков. Фавн сидел на пеньке, весь забравшись туда, обхватив руками волосатые ноги и уперевшись подбородком в колени. Морда была грустная, виноватая, усомниться было невозможно — фавн вышел просить прощения у царицы, как это стало возможным, она не понимала, всегда считая природу фавнов неизменной и не допускающей отклонений от неотъемлемо соединённых с обликом отвратительных качеств. Она знаком остановила свиту, впрочем, и так не спешившую навстречу опасному богу, пошла вперёд одна с осторожным страхом и надеждой на неожиданное счастье. Если так, если она не обманулась и фавн вышел молить о прощении, значит, соитие с ней действительно настолько ценно и важно в мирах богов и людей, что способно изменять неизменяемое и прекращать непрекращаемое, например, агрессивную похоть фавна.

Она была уже в нескольких шагах от него, улыбалась дружески и призывно, хотела протянуть руку ему навстречу, почувствовала ответное движение бога, но тут из тени деревьев выступил врач. Он был в чёрном, очень сердит и сосредоточен, царица ощутила облако злого гнева, дрожавшее вокруг него. Врач подошёл к фавну, тот робко взглянул в его сторону, поджал уши и приготовился к прыжку и бегству, но врач протянул руку и громко сказал на царском шумерском:

Потом повернулся в её сторону и продолжил:

— Не слушай дальше, царица, это опасно.

— Нет! — закричала она, устремляясь вперёд, так быстро, как могла, в жёстком тяжёлом платье и парике, но он успел склониться к уху застывшего фавна и проговорить какое-то тяжёлое заклинание.

Царица замерла, в ужасе глядя на погибавшего бога. От слов силы врача он закричал тоскливо и страшно, губы, открывшиеся в мучительном вопле, стали выворачиваться наружу, всё больше и больше, череп фавна потерял твёрдость и пополз вслед за губами, царица стала задыхаться и чувствовать позывы к рвоте, её отвращало не только зрелище выворачивавшегося наизнанку насильника, но и торжествующее спокойствие врача, выполнившего наконец ненужное обещание, данное им два месяца назад.

С фавна стекала полупрозрачная жидкость, трепетали и твердели, высыхая на солнце, болтавшиеся внутренности, изнутри кровавого мешка продолжали доноситься вопли, наконец он вывернулся весь, до конца, встал на четвереньки, мотая красной головой с висевшими снаружи глазами, и, продолжая завывать от боли или ярости, уковылял в лес.

— Я отомстил за твои муки, царица, — торжественно и скорбно возгласил врач.

— Уйди, мерзавец, — холодно ответила она и повернулась к скованной ужасом, павшей ниц свите. — Вставайте. Гнев богов минул вас. Продолжим шествие.

Они вошли под сень сосен, но даже у неё не хватило силы духа пойти по следам чудовища, возникшего из злополучного фавна. Царица злилась на врача, который опять влез не вовремя со своим волшебством. Был бы смелым, когда фавн насиловал её, превратил бы его в жабу, а теперь, когда лесной бог склонился перед её красотой и могуществом… Она была недовольна собой, понимала, что должна быть благодарна врачу, боги коварны, и грустное лицо могло таить хитрую злонамеренность, злилась, что почувствовала симпатию к тому, кого должна была ненавидеть и бояться.