Андрей Лещинский - Причина смерти

Балих покинул свой дом, обречённый подземным богам, и пошёл на запад. Последней ночью в Уруке он наблюдал звёзды и прочёл в их расположении и в штрихах летучих огоньков ясное описание предстоявшего пути. Знаки были такими простыми и определёнными, что он позволил себе проспать бóльшую часть ночи, проснулся бодрым, сказал последнее «прости» дому, коллекциям, книгам, царственному брату и отправился в путь, не взяв с собой ничего, лишь подарок отца и личную печать.

Путешествие было лёгким, кто-то расставил на пути многие знаки, даже слишком многие, такие увидел бы и понял любой неглупый земледелец, с Балихом этот поводырь мог быть не таким суетливым. Он чувствовал усталость там, где были источник, плодовое дерево, забытая сумка с хлебом и сыром. Ему хотелось спать у оставленного хозяином дома, где были очаг, дрова, покровы для сна. Он тоже нёс на себе знаки, люди сторонились его, заговаривать было неосторожно, а напасть на проклятого — безумно, однако на берегу моря, вдали от порта и ближайшей деревни его ждала парусная лодка с двумя хмурыми матросами. Путь не интересовал его, он не хотел ни замечать, ни помнить, не хотел знать, какую вину искупали эти люди, что заставило их служить опасному изгнаннику, они тоже на него не смотрели; ветер, как и ожидалось, был попутным и умеренно сильным, через два дня Балих высадился в Амнисосе, он не хотел благодарить хозяев судна, а те боялись проклинать его. Короткий переход до Кносса привел его к дому беглецов у городской черты.

Он ожидал худшего. Всеобщая уверенность в неразрывной сопряжённости присутствия Великой Богини и правильного устройства общества не разделялась Балихом, он был готов к прозябанию на окраине унылой деревни с полудиким, но мнящим себя мудрым и значительным, населением. Он беседовал, и не один раз, с критскими купцами и воинами, ему рассказывали о столице размером с бедный квартал Урука, о борозде, заменившей стену, о строившемся дворце, который был бы мал для слуг Балиха. Это была правда, но он не сумел почувствовать в перепуганных людях, лежавших ниц или стоявших на коленях на прохладном полу его прекрасно устроенного дома, то колоссальное уважение к достоинству человека, смелость и любовь к красоте, которые ясно замечаемыми знаками проступали в речах, движениях и облике свободных критян, которых он мог видеть и чьи разговоры мог слышать из окна своего временного дома, когда они, беседуя и не спеша, шли к полям, на охоту, на реку.

В доме беглецов — крошечном строении из четырёх комнаток его встретили две старухи, они не знали, кто он, были уверены, что он не знает критского языка, поэтому к нему не обращались, а между собой тоже почти не разговаривали. Старухи не боялись его нечистоты — потом Балих понял, что таков предрассудок местной религии, не боялись касаться изгоя. Они умело и тщательно омыли его тело, умастили, растёрли, одели в добротные чёрные одежды. Местный хлеб был вкусным, молоко и вино не хуже домашних, постель удобной и мягкой, думать никто не мешал. Через несколько дней Балих позволил себе немного расслабиться, дал сдержанную свободу чувствам и удивился тому, что тоски почти нет. Весь путь, всё первое время в доме беглецов он контролировал каждую мысль, каждое движение, не желая сойти с ума от тоски по дому и от потери всего, что он так любил и что так любило его, ему всё отвечало любовью, кроме той, которую вспоминать было нельзя. Неостановимое движение окружающего мира увлекало Балиха, контроль требовал слишком много энергии, страх отпустить самого себя и быть жестоко наказанным ослабевал, он не стал менее оправданным, но надоел и стал привычным.

Итак, одним прохладным ранним утром он взглянул свежим взглядом на чистую комнатку, где лежал на тонких тёмных покровах, встал, вышел в маленькую круглую прихожую, вежливо протянул руки ладонями кверху двум старухам, худым, в чёрных передниках, сидевшим на корточках у курильницы с дикой коноплёй, которую на Крите не сеяли — да и не было нужды, она росла повсюду, и вышел на небольшой пыльный пустырь или, может быть, площадь, образованную несколькими домами тех, кому был запрещён вход в город, и пересечением двух дорог: от Кносса к Керате и дальше к священной роще Богини и от Амнисоса в горы к перевалу. Солнце ещё не обжигало, редкие кустики травы зеленели и не кололись; слева в сотне шагов начинались двухэтажные домики Кносса, в общем очень похожие на дома Урука, а расписанные, Балих признавал это, лучше; прямо были горы, сзади горы, справа приветливая роща, куда никогда не ходил ни один критянин, кроме царицы и отца её супруга. Все эти несложные познания Балих усвоил из примитивного бормотания старух, которые иногда молились о благополучии города, царской четы и народа, иногда рассказывали друг другу занудные предания, одинаковые у дураков во всех краях земли, оживляя их только местными названиями и именами, которые прямо не назывались, а тщательно зашифровывались, но Балиху было всё равно, он легко разгадывал их скучные загадки. Его не удивил великолепный Минос, здесь всё было, как у всех, а юная царица заставила задуматься, он прекрасно знал её родителей, получалось, что был её родственником, и, похоже, знал о ней то, что она и сама вроде бы не знала.