Андрей Лещинский - Причина смерти

Что ж! Балих мог гордиться собой. Его интеллект разорвал злые путы, он узнал неведомым знанием, что может освободиться и снова запустить время, что волен отказаться от убийства и вернуть ритуал в положенное русло. Желание торжества над кругом богов пронзило его, он уже готов был начать движение к трону, но тут почувствовал собственное сопротивление, сказавшее, что это его тоже не устраивает.

Нет! Не стоят эти неистовые создания его торжества. Их собрание на едином пире ясно показало влияние Чьей-то воли превыше земных богов, эта воля подготовила сцену для убийства, затруднила дыхание Балиха, остановила время и дала ему возможность принять решение. Он мог остаться чистым, любимым людьми и богами, двоюродным братом и наследником царя, никто ничего не узнал бы, время замерло, ничто не нарушило бы его величия. Но мысль, очищенная от воздействия времени и пространства, сумела впитать недоступную ранее информацию, он увидел знаки неба и облаков, прочёл слова, пылавшие в круге небесного пламени, и понял, что судьба привела его в узел времен, что решение за ним, и он вправе выбрать покой или безумную неизвестность.

Ему стало страшно, бешеная гордость и ярость одолели страх, он презрел покой, презрел дешёвые страсти богов и осуждение людей, глубоко вдохнул и шагнул вперёд к воину.

Он шёл, исполненный нового знания и силы, из глаз текли обильные и горячие слёзы, поток вызывал в душе огромную, распростёршуюся на весь этот мир жалость к себе, к Быку, ко всем несчастным зрителям, которые никогда не поймут, что он действует не с чёрными задыхающимися мыслями, а с ясным взглядом, гордой решимостью и страшной волей героя.

Дальнейшие события мелькнули краткой вспышкой, свидетелями были лишь несколько людей на фиолетовой площадке и бессмертные на облаке. Народ узнал лишь то, что великий Асаллухи был наказан за неведомые грехи чёрным безумием, прервал ритуал убийством невинной жертвы, что боги согласились с яростью Великой Богини, которой в течение даже этого и без того оскорбительного ритуала было нанесено ещё одно несмываемое оскорбление. Никто, ни люди, ни боги Шумера не пожелали и не могли очистить Балиха; убийство, совершённое им, в общем не вызывало осуждений и сомнений: его положение давало власть над жизнями подданных, а Бык, по мнению значительной части горожан, обязан был умирать в конце игры, так что безумие Балиха лишь подправило чрезмерную мудрость Гильгамеша. Дело было отнюдь не в смерти одного человека, а в том, что божеская немилость, обращённая на Балиха, была опасна для города и страны, он должен был, и это было совершенно ясно, стать изгнанником. Быть может, в мире для него нет места, и гнев Инанны всюду будет преследовать его, быть может, место есть, но тогда Богиня или её слуги, какие-нибудь летучие демоны, будут гнать Балиха, пока он не достигнет цели, а если он не справится, не найдёт, не почувствует знак убежища, он будет обречён подземным богам, и небытие, то, что настигает большую часть живущих, удел простых душ и скудных мозгов, станет для него недостижимым даром.

Балих спокойно принял необходимость изгнания, он решился на него ещё тогда, на крыше мира, он не говорил и не виделся ни с кем в Шумере, приближаться к нему было опасно, а причинять вред безрассудно — любой, оскорбивший или ударивший его, перенял бы нечистоту изгнанника. Лишь перед уходом из пустого дома, который должны были на следующее утро сравнять с землей, он услышал шедший ниоткуда голос отца, который дал ему несколько советов, назвал место очищения — Кносс на Крите и вручил возникшую из воздуха сумку с невиданными лекарствами и инструментами из неизвестных материалов. Въяве Энки не возник, видно, очень строгий запрет лежал на Балихе. Зато Гильгамеш никого не боялся. Он встретил двоюродного брата на пороге, снова помолодевший и полуобнажённый, и сказал всего лишь два слова, но слова эти были знаками судьбы:

— До встречи.

Что чувствует гной, вытекая из раны и покидая горячий нарыв? Там, под давлением натянутой кожи, в пламени недуга, в потоках гнилой крови он был следствием и причиной болезни, там было его место, всё, что он мог повредить, уже было повреждено, его ядовитая злость бушевала в средоточии злых страстей. Кризис был неизбежен, и вот, случай или предопределение рассекли гнойник, и смертельно опасная капелька яда потекла, чувствуя свою ярость, силу и страх, потекла туда, где такого яда не видели, не слышали и не умели бояться.