Андрей Лещинский - Причина смерти

Он чувствовал, как последняя оставшаяся в теле капля черноты подталкивается к единственному выходу, как плоть напрягается перед извержением соков, и как в высшей точке наслаждения эта капля, этот маленький кусок плоти, последнее, что оставалось в нем от Бори Доктора, от Балиха, от бог его ведает кого ещё, вылетает из узкого туннеля, и навсегда исчезает в черной, всепоглощающей бездне.

Дальнейшее он запомнил плохо. Даже разум богов мутнеет от перенапряжения. Кажется, он совокуплялся, пил, снова пил, его ласкали, подносили вина, наконец, бог утомился играми и весельем, и сладкий сон закрыл тяжелыми веками его невидящие глаза.

— Скорее, девушки, несите его. Вы как-нибудь сумейте до порога. А дальше мы поможем.

— Ах, нету сил. Божественная плоть так тяжела! Он спит, не слышит, нам его не сдвинуть.

— Но оставлять нельзя. Гостеприимства долг превыше страхов, да и нам Асклепий пьяный или трезвый защитой будет.

— Пускай отец спешит на помощь. Он может в храм войти. Он жрец.

— Амикл царь, и мощь его руки — последняя защита от кентавров. Летучих стрел он посылает стаи, и ярость гнусных тварей сменилась страхом. Будь их меньше, будь приступ их простым набегом, быть может… Теперь они сгрудились в отделении, их силы возрастают, и они вот-вот начнут атаку… Лишь бегство нас спасет. А мы должны спасти Асклепия от гнева деда.

Плач женщин окончательно разбудил Асклепия, до этого в блаженной полудреме внимавшего забавным жалобам. Он решил, что надо встать и поспешить на выручку. Не из-за того, конечно, что его заботили дела людей. Не жалость подняла его с ложа отдыха — что жалеть тех, кто рождается и умирает так быстро, что привыкать к ним и запоминать их — нет особого смысла. Конечно нет. Но долг гостеприимства, но уважение к себе, порядок вазаимоотношений, стоящий выше категорий времени, имели право приказать, и бог обязан был повиноваться.

Он встал. Тьма храма разрежалась слабеньким огнем светильников, которого хватало, чтобы видеть то, что нужно. Асклепий знал, что может многое, но над временем не властен. Он должен был спешить. Голоса умолкли, народ узнал, что бог восстал ото сна и обратил свой взор к заботам амиклейцев. Белые тела прислужниц вспорхнули с мест отчаяния, необходимая поспешность прервала горькие жалобы и обратила женщин к немедленной и умелой помощи богу. Жрицы быстро облачили его в сандалии и повязку. Леанира надела ему на грудь гирлянду гиацинтов, одна прислужница приблизилась с фиалом, где было не вино, а резкий сок лимона с пряными приправами. Шумерка, стоя на коленях, держала жезл со змеей. Асклепий удивился её бесстрашию, но обратил лицо свое к другой служанке, подававшей сумку. Он взял, надел, пальцы расстегнули клапан и достали тонкий белый обруч. Асклепий возложил его на голову, трубочка плотно прилипла к волосам, потом резким движением он переломил её, там хрустнуло, и обруч засиял таким потоком света, который амиклейцам прежде был неведом. Голова бога белым пламенем залила внутренность храма, и чувствовалось, что свету тесно в этом маленьком объеме. Снаружи было видно, как засияли складки ткани в дверном проеме, как пламень холодными потоками потек по крепости, равняя свет горевших факелов с глухой темнотой ночи.

Женщины прижались лицами к плитам пола, только шумерская рабыня сквозь щелки между полусведенных век смотрела на лицо Асклепия, не выпуская автомат из сильных рук. Он взял оружие и пошёл на битву. Каждый шаг вонзался в землю взрывами подземной силы, голова сияла бешенством лучей, и в ней горела раскаленным добела пламенем чистая, не смешанная ни с каким другим чувством, не запятнанная никакой мыслью или сомнением, дикая нечеловеческая ярость.

Площадь расчертилась резкими линиями разбегавшихся от Асклепия теней. В просветах были видны рабы и женщины лежавшие ничком, закрыв руками лица. Свободные мужчины не боялись бога. Они стояли на стене, потрясая копьями, несколько человек собралось у Асклепия, готовясь сопровождать его на бой. Он шел к воротам, оставляя справа храм, слева дворец, сзади скамьи собрания. Мимо цистерн, мимо возвышения оратора, мимо площади для школьных занятий они подошли к лестнице, ведшей на стену, у которой лежал мертвый юноша в войлочном шлеме рядом с тяжелым, весом, наверное, в три таланта, камнем, сломавшим ему позвоночник и столкнувшим его со стены на землю. Асклепий поднялся наверх, левым боком царапаясь о камни, так узок был путь. Наверху горели факелы, их свет померк и превратился в чад, волновались люди с луками и пращами, на самом краю стены, сверкая медью доспехов и волнуя меховой хвост блестящего шлема, гордо стоял Амикл, держа в вытянутой левой руке тяжёлый длинный лук, оканчивавшийся рогами дикого барана. Другой рукой он принимал стрелу из рук Гиацинта, двенадцатилетнего юноши, смело вышедшего на битву вместе со взрослыми. Равнина перед стенами вдруг засияла светом бога, стал виден ручей, блеснувший под покровом широких листьев, путаница ветвей, теней и стебельков у земли, склон холма, кусты и деревья на замыкавшем обзор дальнем плане, а посередине стояли тесной кучей лохматые, вонючие, свирепые кентавры, глядевшие на одну тварь из своего гнусного стада, валявшуюся странным складом несоединимых частей в темной зловонной луже, натекшей из артерии, перебитой летучей царской стрелой.