Андрей Лещинский - Причина смерти

Доктор с удовольствием и радостью слушал длинную речь царя. Он любил мифы. Много читал о них и благодарно пользовался потрясающей возможностью послушать рассказ о Гиацинте из уст настоящего древнего грека, тем более отца мифологического героя, поприсутствовать, так сказать, при самом начале, окунуться в исток мифотворчества. Неожиданно для себя он перебил Амикла:

— Но боги изменили то, что сделала Судьба.

— Да боги… Ты пришёл, по зову своего отца. Что долгими речами описывать дела, которые не выразить словами?! Ты оживил Гиацинта.

— Я оживил Гиацинта.

— Ещё три дня вы пробыли у нас. Свершив немыслимое чудо, ты всё довёл до безопасного предела. Ты сделал так, что Гиацинт забыл о чёрной ночи, где он побывал, забыл о смерти и о воскресении. Он стал здоров, душою чист и весел.

— Все так и было. Радуйся, мой друг!

— Потом боги ушли из Спарты. Мы остались, не веря счастью, и правильно не верили. Великий Зевс, чья воля равно властна над смертными и над богами, склонил свой слух к обидам и жалобам Гадеса. Вы, небожители, ревнивы к смертным. Нахмурив брови, слушал Зевс слова о нарушении порядка, о том, что воскрешение умерших равносильно концу существования мира. Он пожелал, и стимфалиды гремящим шумом крыл закрыли солнце. Огонь и бронза полетели с неба, тысячами жизней заплатила Спарта за воскресение единственного юноши. Мы не смогли ни вопросить жрецов, ни жертвы принести… Ужасна ярость неба! Ужасна беззащитность! Мы обратились к бегству. С немногими людьми ушли в изгнание. Гнев божеский утих и стимфалид вернул в то гнусное болото, которое извергло эту гадость, мор и хворь. Сумели получить оракул Аполлона, и вот мы здесь. Предписанное место очищения нам дружелюбно предоставил Минос, царь критский. Однако, я слыхал, что гнев Отца богов сразил не только нас. Ты, говорили, был убит?

— Да, даже мы бессильны пред перуном. Но я бессмертен. Умер и ожил. Сейчас я здесь, как видишь, невидимый.

— Боюсь наскучить продолжением длинной и грустной истории. Пророчество гласило, что возвращение домой возможно после трех лет чужбины. И вот, когда приблизился последний день, а он наступит завтра, я узнаю, что боги вновь готовят нам испытание. Отсюда в двух часах пути походным лагерем стоят кентавры и этой ночью нападут. Не знаю, есть ли силы, способные противостать их бешенству. Поэтому прошу, будь краток. Поешь, выпей вина и продолжай свой путь. Ты пострадал из-за нас, не навлекай на себя вторично гнев деда.

— Так вот о чем печалятся амиклейцы. Не бойся, друг! Кто раз был мертв, не устрашится нового прихода смерти. Ужасает не само страдание, а необратимость перемен. Оставь, не бойся этих дурней. Что нам кентавры! Они придут лишь ночью, ты сказал. Ну так пойдем скорее в город. Пусть подадут вина, пусть нам прислужат юные красавицы. Да, кстати, Амикл! Там на холме я видел шумерскую рабыню. Пусть придет.

— Гречанкам ты предпочитаешь варварку?

— Не обижайся, но и не пытайся следовать извилистым путем моих желаний. Пусть девушка придет.

— А наши жрицы? Служительницы бога?

— Их я не обижу не вниманием. Предшествуй мне, Амикл.

Храм на площади оказался посвященным Асклепию и естественно был предназначен служить жилищем и местом отдыха бога. Амикл с достойной щедростью выполнил долг гостеприимства. Пол, широкие скамьи, стены и сундуки устлали нежно-белыми покрывалами, вход завесили прозрачной кисеей, в которой Доктор не без удивления — чего только не увидишь во сне! — распознал шелк. Со стен свисали головками вниз букеты гиацинтов. Цветы лежали на полу, сидениях и ложах, на столах среди цветов стояла золотая посуда, гиацинтами были увиты амфоры с критским вином, лепестки гиацинта плавали в большом золотом кратере с водой. На блюдах были разложены аккуратно нарезанные куски мяса и рыбы, кальмары, креветки, осьминоги, всё приготовленное на решетке над углями, судя по следам от металлических прутьев. Плоды наполняли большие корзины. Пир был подготовлен умело и добросовестно, не помешали Амиклу заботы, но сам он уклонился от участия в развлечениях, ссылаясь на необходимость подготовки города к обороне. Другим свободным мужчинам в храм заходить было нельзя — жреческим достоинством обладал только царь, а рабам тут делать было нечего — Асклепию прислуживали свободные жрицы.

Когда он, немного закруживши голову новыми многочисленными впечатлениями, уселся на мягкую лавку у прохладной стены, снял автомат и расстегнул пояс с мечом, колыханья нежно прозрачной занавеси затмились приближением идущих людей, вспорхнули слабым порывом взволнованного воздуха, опали, успокаиваясь и переливаясь многочисленными блестками солнечных искорок между рядами тончайших нитей. Так вошли в храм три девушки — высокие, чуть ниже мужчин, дородные и сильные. Они были обнажены, чисты и умыты, но косметикой не пользовались, волос с тела не удаляли и украшений не носили. Только у одной, в которой Доктор узнал дочь Амикла Леаниру, прическа с узлом переплетенных змеино-тонких кос венчалась узкой золотой диадемой, знаком принадлежности к царствующему семейству. Женщины были мускулистыми, широкоплечими и крутобедрыми, у каждой два больших полушария крепких грудей воинственно заострялись на концах, решительно указуя направление плотских желаний. Они приблизились к Доктору, одна могуче-грациозным жестом, погнавшим по прохладному объёму храма вспышку воздушной волны, села на корточки и стала расшнуровывать сандалии на ногах бога. Другая, заботливо согнувшись и полураскрыв губы от наплыва чувств и внимания, развязала веревку, поддерживавшую повязку. Леанира, глядя прямо в глаза Асклепию, протянула руки, он ответил сходным жестом, принявшим почтительное и неотклоняемое приглашение. Принцесса пошла вперед, в левый дальний угол храма, в полутьму и прохладу. Доктор за ней, две жрицы в ариегарде. Девушки слегка приплясывали на ходу и напевали резкими и звонкими голосами монотонный полуварварский гимн: