Андрей Лещинский - Причина смерти

За воротами оливки кончились, дорога повернула вправо и повела их вниз. Этот, обращенный к морю склон, был вроде аккуратненького коврика, так монотонно, ярко и зелено трава облегала изгибы и неровности земли. Примерно в двух сотнях метров склон резко обрывался вниз, или же просто становился круче. Что там внизу, Доктор пока не видел, за линией обрыва были только море и солнце, медленно поднимавшееся и белевшее от подступавшей полуденной ярости. На склоне стояли несколько деревьев и паслись черно-белые козочки и беленькие овечки, странно замкнувшие хлопковые фантазии Доктора. Под тихое звяканье колокольчиков и хлопанье ножен по голым ногам они молча шли вниз, не увеселяя себя беседой, которую критянин не пытался поддерживать из опасения и тревоги, а Доктор не хотел вести, радостно любуясь красотой полуострова, берегами, отступавшими в море в приятном отдалении, и размышляя о волнениях амиклейцев. Они готовились к атаке неизвестных Доктору созданий, поэтому несли сторожевую вахту, загнали стадо за вторую линию стен, убрали земледельцев из виноградника, вооружились и нервничали. Однако горожане должны были привыкнуть и быть всегда готовыми к нападениям кочевников или морских разбойников, тем более, что стены крепости, которые ещё не показались из-за линии обрыва и доблесть граждан, вынужденно подогретая необходимостью защищать землю и плоды, давала мощную защиту от жалких наскоков плохо вооруженных грабителей. Что за странный намек на нежелательность его долгого пребывания в городе?

Впереди и справа у невысокого широкого дерева он увидел тоненькую темнокожую девушку. Образ её тела смешался с тенями ствола и кроны, коричневой корой и спелыми черно-фиолетовыми инжиринами обильно украшавшими ветви. Она легонечко толкнула мысли Доктора, тот послушно стал думать о том, какие же красавицы соответствуют мускулистым, грациозным и чувственно-непосредственным горожанам. В конце концов, что ему до чужих проблем? Он на отдыхе, и организатор не кто-нибудь, а… Доктор улыбнулся широко и счастливо, как не улыбался никогда, ни разу во второй жизни, кроме может быть самого раннего детства, которое не помнил и вспоминать которое не хотел, вдохнул глубоко, до самого донышка легких, как никогда ни в одной жизни не давала вдыхать поганая астма, и, впустивши в кровь холодную и острую волну кислорода, увидел, что инжирное дерево приближено ходом их шагов, и что девушка вышла из-за него, и её можно разглядывать.

Она была небольшого роста — на голову ниже критских воинов и на две головы ниже Доктора. Девушка была очень смуглой, но не темнокожей, как увиделась издалека, а сильно загорелой, что не удивляло, поскольку она работала, то есть собирала плоды инжира в плетеную корзину, совершенно обнаженной, естественностью движений указывая на абсолютную привычность отсутствия одежд. На голове был темный тюрбан, в котором Доктор увидел сложенное и скрученное платье, оберегавшее голову от ударов лучей солнца и оберегаемое само от острых веток и липкого сока. Она была очень стройной и красивой, лицо украшалось огромными чуть раскосыми глазами и горячим полуоткрытым ртом. Так и должно быть, — подумал Доктор. — Все женщины должны быть красавицами. Девушка подошла к дороге, опустилась на мягкую траву на разведенные на ширину плеч колени, вскинула вверх тонкие руки, от этого слегка прогнулась назад. Доктор увидел напрягшиеся мышцы плоского живота, устремленные вверх окончания груди, аккуратную и тоже напряженную складку чистого лона, почувствовал начинающееся движение под пушистым мехом повязки, остановил его усилием новообретенных возможностей воли и остановился сам, глядя на поклонявшуюся ему женщину.

Она вдохнула сильно и глубоко, напряглась так, что обозначились сухожилия ног, и сказала на женском общем шумерском монотонной скороговоркой:

Она действительно распростерлась на земле. Линии волн или волны линий, плавно рисовали знаки возможных удовольствий в шелесте высокой травы, Доктор замялся, потом увидел, что его спутник ушёл вперед, теперь остановился и недоуменно оглядывается, решил, что девчонка эта — как видно, рабыня — никуда не денется, ответил ей на царском шумерском:

И поспешил дальше.