Андрей Лещинский - Причина смерти

В голове кружился алкоголь, кружился мягким шерстяным клубком, намокшим от нечистых соков Бориного тела. От этого кружилась голова, кружились стены комнаты и мебель. Потом клубок, как если бы он был материальным, стал опускаться вниз, по шее, по груди. Он очищал путь своего движения, где он прошёл, там становилось легче и яснее. Потом клубок дошел до низа, до чресл, стал искать дорогу дальше. Он двинулся не в ноги, а туда!.. Вдруг!.. После стольких лет… Доктор почувствовал такую уверенность в себе, такое бешеное, не допускающее до чувств и мыслей ничего иного, желание, такую всераспирающую боль в восставшем и скованном одеждами фаллосе, что, растеряв все, чем жил все последние сорок пять лет, все эти страхи, комплексы, тщетные радости ублюдочных побед и робкие провалы ничтожных поражений, уверенно и быстро снял с себя ненужные тряпки и двинулся к самому средоточью похоти — горящему багровым огнем всепоглощающий страсти лону блудницы Шамхат.

Он даже не разглядел её перед соитием, сильна была память о её теле, возбудила не женщина, а мысли о ней. Заметил только полные светло-коричневые ноги, темный слегка выпуклый живот и ярко-черный треугольник жестких густых волос. Он сразу вонзился в неё, смял ударом о её тело свою кожу, кости, внутренности, ворвался внутрь и, потеряв возможность дыхания от темного восторга свободы, в абсолютной безвидности полетел по бесконечной плавно-изогнутой эллиптической траектории. С неясной целью за ним сохранили способность к размышлениям, и он сообразил, что вышло как-то странно и не вполне ожиданно. Ему сначала показалось, что фаллос, как в общем-то и следовало ожидать, нашёл открытый вход в тело женщины, вошел туда, как например, нож в ножны, и потянул, несуществующим, воображаемым усилием, за собой хозяина, создав иллюзию полета в пространстве наслаждения. Однако рассудительность и сосредоточенность неестественно прилипшие к его мозгу в этом, долженствовавшем быть безумным, полете, запомнили для него и теперь заставили осознать начальные мгновения соития. Он увидел снова, как бы со стороны, огромный столп, полный горячей красной крови, огромный не в смысле размеров, хотя таким большим он в этой жизни не бывал, а в смысле величины в пространстве вниманий, чувств, теней и намеков, бывшим в эти секунды более реальным, чем обычная материальность мира.

Столп был и неподвижен и летел вперед от Балиха, что хоть несовместимо, но возможно для бесконечного гладкоизогнутого, монотонного предмета. Доктор всеми силами рвался вослед, движение объединяло их, он ждал проникновения, вдруг фаллос стал валиться внутрь, выворачиваться наизнанку, увлекая за собой своего носителя и превращаясь в такой же бесконечный, стремительный и беспросветно чёрный туннель, в котором Балих и летел сейчас, безумным образом соединив рассудок с чувством. По результатам размышлений вышло, что он влетел не в Шамхат, а сам в себя, который вывернулся наизнанку, как злополучный фавн. Доктор, Балих, Шамхат, фавн, царица, все смешалось, он летел в клубке тумана никуда и ниоткуда и по отсутствию звуков и пульсаций понял, что сердце не бьется, лёгкие не дышат, а, значит, время опять остановилось.

Без времени не может быть движения, которое есть функция от времени, а значит, вроде бы, и жизни вместе с мыслями. Однако Доктор мыслил, занимая голову обдумыванием ощущения покоя, обильно изливавшегося в мозг, тело и иные оболочки. Он вспомнил сквозь начало сна, желавшего стать следствием покоя, что время раз уже стояло, в прошлой жизни, на фиолетовой вершине зиккурата. Тогда случилось многое, но отдыха ему не дали. Теперь он стал надеяться, что это состояние полета без времени и без пространства и даже, кажется, без тела, хоть трудно проверить есть ли, скажем, руки, если ими не пошевелить, и их не чувствуешь, что это состояние покоя и есть тот самый отдых, что он заснет сейчас и будет спать года, века, тысячелетия, которые равны коротенькому мигу в отсутствии необходимого носителя качества и меры. Он был готов привыкнуть, полюбить и спать, но тут стал снова видеть и ясно понимать, что сна не будет. Появился слабенький источник света, такой, что даже видно ничего не стало, а так, намек на серость, но даже лишь существование намека сказало в полный голос о новом ходе времени, движении и жизни. Вернулся вес, вернулись ощущения, свет стал сильней, он понял, что лежит, и что пора вставать.

Доктор легко поднялся и стал смотреть по сторонам. Было раннее утро, едва рассветало. Прохлада легко касалась вздрагивавшей кожи. Ток воздуха нес запахи, их тонкое разнообразие вдруг стал рисовать подобие картины, в которой Доктор был персонажем с самым близким и поэтому самым сильным ароматом. Так странно было вдыхать лёгкий запах крови, травянистые запахи собственной кожи, густой дух пота и иных выделений и не испытывать обычного во время и в месте жизни Доктора неудобства и желания срочно вымыться. Справа сзади, довольно далеко коричневые комки волос обозначали запах лошадей и шкур убитого зверья, а впереди, чуть слева от прямого курса, хоть, почему он выбрал какое-то направление за основное, было непонятно, пахло серыми камнями, рыжим огнем, смуглыми мужчинами и белотелыми женщинами. Весь остальной объем был занят многослойным узором завитушек, пятен и расплывчатых фигурок. Густая ткань наполнила пустоты звуками, он вдруг услышал тихий ветер, листья, ветви, шуршание насекомых, пробуждение птиц, свое дыхание и биение сердца.