Андрей Лещинский - Причина смерти

— Пошли. Тут есть одно место.

— Ну, пошли, пошли.

Они действительно пошли, никто их не увидел, охранник спал на стуле в одинокой полутьме, дремавшей еженощно в этих коридорах. За дверь направо, мимо шахты лифта они пошли по лестнице наверх и поднялись на два пролёта. Потом пошли по длинным коридорам мимо замкнутых дверей, прокуренных площадок лестниц и мимо туалетов, чьи запахи дрожали без движения, не уносясь, как днём, прохожими людьми. За третьим поворотом, четвёртой лестничной площадкой, шестым туалетом и четвёртым лифтом начинался новый коридор. У первой двери Бык остановился, открыл в стене щиток пожарного крана и достал блестящий длинный ключ из-за отколупнувшегося листа фанеры.

Он близко знал владельца кабинета и знал, что никого не будет до утра. Там было много места, несколько столов с компьютерами, кожаных диванов. Бык тронул выключатель, и зажёгся свет. Он захлопнул дверь и замер, глядя на царицу. Она пришла без шляпы, теперь сняла пиджак, жилет и положила на ближайший стол. Осталась в брюках, галстуке, рубашке. Галстук был завязан коротко, Бык любил гораздо длиннее, ниже пряжки ремня. Сделала несколько шагов вперёд, села лицом к Быку на большой письменный стол без компьютера и телефонов, левой рукой нажала кнопку на основании настольной лампы, сказала:

— Погаси свет. Ты что, кино собираешься снимать?

Свет сгустился в полутьму, но не одинокую и осторожную, как в коридорах, а мягкую и уютную, звавшую подойти к источнику света и неподвижно ждавшей его женщине. Бык подходил ближе и ближе, наконец, остановился, потому что приблизился вплотную, оказавшись между её широко раздвинутыми ногами, и дальше идти было некуда. Стол был высоким, он уменьшил разницу в росте, она обняла его, подняла лицо к его лицу, сказала:

— Ну что. Давай прощаться.

— Ты думаешь, всё?

— Это не я думаю. Ты думаешь, Доктор думает, советник этот думает, муж тоже чего-то там думает, а я не хочу думать. Давай, давай.

Он тоже обнял, стал целовать губами в губы. Когда глаза, излишняя роскошь в этот миг напряжения и похоти, перестали получать необходимую энергию, и свет и образы этого мира сменились коричневой мглой с красными вспышками неведомых точек, она оттолкнула его и сказала:

— Подожди.

Бык чуть вернулся, стал смотреть и понял, что она не просто целовалась, а примеряла высоту стола на соответствие тому, чего хотела. Было ясно, что совпало, а дальше женщина сделала то, чего никто больше не умел, во всяком случае, Бык не знал таких, а уж он знал всякое. Руки порхнули над столом к пряжке узкого кожаного ремня, она почти не шевелилась, а просто время и пространство немножко потрудились для неё, меняя сами положение предметов. Ни суеты, ни звуков, ни усилий. Чёрные ткани вдруг мягко потекли по светлому сиянью кожи ног, увлекая в поток мелькавшие, как крылья бабочки, голубенькие кружева. Теченье завершилось, руки снова утвердились на столе, и вот! Она сидит, она зовёт его, она его ещё зовёт, ещё есть время, Бык сказал:

— Я был уверен, что тот раз был последним.

— Он и был последним. Ты хочешь говорить? Тогда я оденусь.

— Не надо.

Он тоже снял пиджак и бросил на пол. Стал раздеваться дальше, порвал чего-то, ждал страсти, ярости, всё было тихо. Они совокупились в этой тишине, им было хорошо, но оба понимали, что это всё — прощание, что это — не причина смерти, но подступ к ней.

Доктор сказал:

Закончив все установления обряда, Бык и царица возвратились в зал. Я прав, высокочтимый брат?

Гильгамеш сказал:

Когда закончилось совокупление, царица пожелала омыть утомлённое тело. Вода была недалеко, она пошла, забрав с собой одежды. Бык одевался, смотрел ей вслед и думал, что таких идущих, наверное, не бывало во дворце. Её никто не видел.

Потом они вернулись. Их не было примерно полчаса. Хоть гости и не помнили то, что произошло, но все устали и хотели расходиться. Приход царицы и Быка замечен не был, они сумели быть поглощены толпой и, разлучившись до конца времён, нашли своих супругов.

Доктор сказал:

Быка я встречу. Ты мне обещал. Теперь, прошу тебя, великий царь, скажи мне, чем царица наполнила коротенький остаток жизни.

Гильгамеш сказал:

Инженер устал от вращений вечера, он чувствовал беспокойство, хотел идти куда-то, но не знал куда, чего-то боялся немножко, но не знал, чего. Его тревожили речи фон Гамильшега, но истинных слов он не мог запомнить совсем и ни одного, а слова о радости встреч, красоте картин, даже намёки на шпионство звучали не тревогой, а обычным фоном пёстрых лоскутков обстоятельств, ежедневно шуршавших в ушах и застилавших глаза Инженера. Впрочем, он привык к тревоге, она была почти нормальным состоянием его психики. Когда-то давно одна женщина, которую он когда-то почти что любил, сказала ему: «Ты выглядишь, как человек, которому срочно надо бежать куда-то, а все присутствующие ему в этом мешают». Она была права, хоть бы и бежать было некуда.