Андрей Лещинский - Причина смерти

Гильгамеш прошёл, не останавливаясь, Доктор за ним, среди недовольных, напряжённых, ждущих, алчущих, любопытных людей. Воротики на входе зазвенели ужасно, у него с собой был телефон, много мелочи, куча ключей, но охранник не захотел обыскивать, глядел хмуро и неподвижно на спутника советника президента, которому другой швейцар без цилиндра и иных лишних сходств придерживал дверь, указывая дорогу к лестнице, и без того обозначавшуюся быстро двигавшейся огромной спиной Гильгамеша.

Они поднялись на один пролёт, оставляя по бокам и сзади едва запечатлявшимися образами местной роскоши фарфоровые вазы, мраморные перила и музицировавшего в баре тапёра. Второй пролёт увёл от глаз три двери в три богатых места для приёма пищи. Доктор начал задыхаться, удивился одышке на этом коротком пути, потом подумал, что так и должно быть, он всегда задыхался, поднимаясь по ступеням вслед за кузеном. Лестница кончилась, десятка два шагов по коридору, ведшему направо, дали время отдышаться. Здесь было очень тихо и пусто. Так и должно было быть на этом этаже, использованном для устройства самых дорогих апартаментов. В конце пути — «мы дошли до предела аллеи, до гробницы с узором из рун» — вспомнил Доктор — открылась дверь, подчинившая своё движение жесту правой руки царя. За ней была прихожая с ещё двумя дверями. Они прошли прямо, двери закрывались за спинами вошедших, Гильгамеш продолжил движение, оставив замершего в незнании дальнейшего порядка и смысла действий Балиха у порога.

Он стоял, прекрасно, ясно и отчётливо понимая, что это — последний рубеж, что он исчерпал всё пространство старой жизни, сколько можно защищая лёгкие покровы ублюдочного психованного покоя, «наработанного» за последние годы, покоя, который начинал разлезаться гнилыми клочьями, разрывая жалко сопротивлявшиеся нити бессильных и ненужных желаний и пуская на открывшиеся части тела и души ледяные потоки чистого, неизбежного и пугающе небезопасного будущего.

Гильгамеш подошёл к овальному столу и сел спиной к окну, лицом к Балиху. На столе, на белой скатерти, на серебряных блюдцах и вышитых салфеточках лежали печеньице, орешки, кусочки рыбы, ломтики хлеба, веточка винограда, два яблочка и две груши. Две хрустальные большие рюмки тихо мерцали рядом с тёмной бутылкой. Парные, сильно бликовавшие толстыми слоями лака картины в золочёных рамах смутными силуэтами обозначали сытое веселье российских селян. Две патриотические шпиатровые статуэтки на полированных красных консолях, стоявшие по углам комнаты, были исполнены в виде бородатого витязя в остроконечном шлеме, доспехах и лаптях и большегрудой красавицы в сексуально облегающем сарафане. Было ещё несколько других менее заметных красот и радостей, но трусливое желание глаз елозить по всем этим неискренним предметам прекратилось властным приказом твёрдой воли, не той, которая помогала Боре крутиться, спасаться и зарабатывать, а какого-то нового приобретения, родившегося или проснувшегося только что, но уже прочно и любовно совокупившегося с его отвыкшим от твёрдости телом. Он стал смотреть вперёд, на лицо Гильгамеша, поглотившее всё внимание, затемнившее всесиянным блеском чистейшего света плоскости линий комнаты и позвавшее Доктора наконец-то решиться, подойти и сесть на стул лицом к своему царственному кузену.

Гильгамеш налил вино в рюмки, поставил бутылку. Доктор чуть не сказал привычно, что не пьёт, потом спохватился, что смешно и нелепо бояться воздействия ядов великому Асаллухи, которого соки растений должны и умеют почитать как своего господина и друга. Он взял рюмку, поднял её в приветственном жесте пирующих, подумал и сказал без излишних изысков, желая придать простоту и живость беседе:

— Здравствуй, любимый брат и повелитель. Как давно я тебя не видел, как скучал и сердился! Выпьем!

— Выпьем за исполнение желаний, — ответил Гильгамеш.

Глотки вонзались в стенки пищевода горящей бронзой окончаний дротов. Потоки крови хлынули на сердце, мозг и дёсны, служа путями быстрых и горячих мыслей и срывая звуки с ярких неспокойных уст. Доктор опустил стакан, сверкнувший вспышкой разноцветных граней, и начал речи, подходящие моменту.

— Я вспомнил многое о себе. Как странно, я прекрасно помню, как умирал, помню, как боялся смерти, как стремился к ней, как многими трудами ускорял её приход, трусливо рассуждая об обратимости пути. Я так и не пришёл в себя тогда. Теперь, столько лет спустя, когда глупая гордость осталась одинокой за одной смертью и двумя валами безумия, я признаю охотно, брат, что не выдержал испытания. Я оказался не достоин царицы, не смог помочь Быку, не убил варвара, но говорю об этом спокойно, всё имеет пределы, что мог, я сделал… А как провёл все эти годы ты? Когда воскрес? Или… Ты умирал?