Андрей Лещинский - Причина смерти

Несколько прохожих в грязно-серых пуховых куртках уныло приостановились, сравнивая богатство с бедностью, чистоту с грязью и свои облезлые достоинства с предполагаемыми пороками иностранного богатея. Эти мысли, легонько колыхнув пыльные занавеси бытия, мелкими капельками болезнетворного тумана повисли в густом, несвежем и холодном петербургском воздухе и пропали среди миллиардов таких же частиц грусти, скуки и желания выпить водки.

Доктор, прилипнув к собственным одеждам, страдая от жары и озноба одновременно, неуклюже, неловко и вульгарно переваливался с одной ноги на другую, поспешая за пришельцем. Он уже понимал, что происходит, но думал, что от этого надо думать о чём-то серьёзном, возвышенном, готовиться к могучим диалогам и величественным позам, а в голову лезла обидная дрянь. Он вспомнил, как десять лет назад отдалённые от мыслей и желаний родственные обязанности призвали его на грязное болотистое поле, под тот же мелкий дождик и низкие облака в компанию ненужных, утомлённых ветром и движением людей, чтобы принять участие в похоронах одного очень старого, почти незнакомого, совершенно безразличного Доктору, но, кажется, славно попившего крови у более близких родственников маленького лысого еврея. Он честно постоял немного, потом увидел, что парнишки помоложе отходят смело за щебёночную кучу у двух полугнилых деревьев, там выпивают понемножку, не вызывая видимого осуждения собрания. Он спрятался у них в убежище, спросил, умело пользуясь расслабленностью тех, кто смог немножко выпить в скучном месте, где туалет. Ему, конечно же, сказали: где угодно. Туда он и пошёл, забрав сначала вбок, чтобы не слишком явно двигаться к машине. Обычной грязью под ногами хлюпала земля. Кресты, штыри, изображения и плиты стояли криво-косо, утопая в жиже, как памятники начатых и брошенных строительств, как недоделанный фундамент какой-нибудь давно начавшейся великой стройки. Он брёл, читая надписи, рассматривая каменные лица, не думая о смерти, что казалось бы естественным на кладбище, а лишь тащась устало и со страхом того, что кто-нибудь заметит, догонит и не пустит. Наконец, он скрылся за кучами земли, кустами и какой-то бочкой. Впереди была видна аллея, по которой можно было выбраться к машине, усталость быстро заменилась радостью и предвкушением свободы, так незначительны и невесомы были эти чувства. Последняя плита у выхода на сушу остановила взор, он вдруг увидел на граните черты, пробитые резцом и обозначившие внешний вид знакомого лица. Доктора откинуло назад, он покачнулся и шлёпнулся нетвёрдым задом о мокрую ребристую скамейку. Там, на плите, было всё написано о Саше, о том самом любителе заботиться, который лет за пять до того помог упрятать Доктора в дурдом. Фамилия была правильная, а даты жизни: 1956–1984, соответствовали тому, что Доктор слышал раньше. Слышать — одно, стоять у могилы — другое. Он вспомнил, как по гнусной слабости большинства людей винил в своих несчастных приключениях кого угодно, только не себя. Все были хуже самого плохого, всех он ненавидел, всем желал зла, а зло неудержимо стремится к персонификации. Дух застывал, и розовая мерзость охотно расплывалась по глазам, мешая видеть свет и в студенистой полутьме изображая Сашино лицо, в котором было мерзко всё: вид, звук, движенья черт, отвратный запах, влажность губ и хитрый взгляд поганого еврея, — хотя, конечно, новоприобретённой склонности к антисемитизму Доктор удивлялся даже под пеленами полубезумной злобы.

Он очень ненавидел Сашу, мечтал, строил идиотические планы кровожадной мести, даже наводил в «Сайгоне» осторожные справки о том, как можно нанять убийцу. Жалел, что Гена, друг по дурке, кололся, скис и стал болтлив настолько, что был не годен ни для какого дела, лишь появлялся иногда с идеями обогащения и просьбой о червонце, который каждый раз исправно получал. Доктор умел помнить добро и тихо помогал своему спасителю, а он, хоть сомневался, но верил, что Гена спас его от смерти в сумасшедшем доме, теперь он помогал ему умереть без ужасов, болей и страхов ломки. Потом Гена исчез. Слово «передозировка» в восемьдесят четвёртом году ещё не вошло в широкий обиход, поэтому лёгкого обозначения для произошедшего не нашлось, соответственно событие с печальной хитростью мигнуло и пропало. Он вспомнил раза два его улыбку, сигареты, хвастовство и слабость, зарубочка осталась, но время плодит множество зарубок, зацепок, трещин, эта потерялась среди многих. Он забыл Гену, а вот о Саше думал всё время, пачкая голову грязью и всё сильнее перемазывая мысли зловонной слизью кретинической злобы, которую следовало бы обратить на себя, если уж не удавалось от неё отделаться, что было бы полезно, но очень трудно — алкоголь так быстро не выходит.