Андрей Лещинский - Причина смерти

— Слишком хитрож…ым не надо быть. Понял? Все платят, а ты один хитрым хочешь быть?

— Чего платят? Я тоже плачу. Что с меня — всё отдано. Кому я должен?

Доктор понял, в чём дело: скорее всего, продолжался накат из-за этого поганого новогоднего побора. Никогда не знаешь, на чём споткнёшься. Такая мелочь, а кому-то перешёл дорогу, где-то кто-то обиделся, от кого-то чего-то потребовал, и вот, пожалуйста, его крыша отъехала куда-то, и какая-то другая, скорее всего Быки, желает подмять его точку. Момент был довольно депрессивный, он чувствовал низкие характеристики своего настроения, но чувствовал несколько отстранённо, оставаясь как бы вне настроений и страхов. В тишине, абсолютной тишине подземелья, в которой замолчали и на короткий миг замерли все, даже настойчивые производители дерьма на верхних этажах, он почувствовал лёгкий удар какой-то силы в неимоверной глубине, в закрытых пыльными, никогда не отмыкавшимися задвижками дальних камерах замусоренного опасениями и желаниями мозга. Движения сил производят и передают энергию, она мягко излилась из зоны удара и медленно потекла по телу, разогревая жилы, сосуды и кости, пробуждая пульсы и ощущения и давая приятную возможность отделиться от боязливости и преддверья бегства.

Удар был очень тихим, никто не заметил. Блондин кашлянул и продолжил разъяснительную работу:

— Ну что? К Новому году со всех собирали? А ты не заплатил.

— Я платил…

— Да сколько ты платил? Два миллиона? А сколько с тебя положено, как ты думаешь?

Ещё раз стукнуло, как будто даже он услышал дальний звук, тепло удара хлынуло по телу, дошло до окончаний пальцев, Доктор странно ощутил биение плазмы в каждой клетке и встал, чтобы движением, которое можно было бы принять за суету перепугавшегося торгаша, сокрыть толкания новой силы в голову и сердце. Он вскочил, всплеснул руками и пробормотал, не в смысле слабой силы звука, а громко, но с заиканиями и всхлипами:

— Так я же… Вам же… Не вам же платил…

Блондин ответил ласково и мягко. Он всё же не хотел рвать нити справедливости, которые держали внешность разговора на том, что он мыслил уровнем жизни по понятиям. Он радовался, грелся в тёплом лучике успеха, смотрел на Доктора открыто, не косясь и не мигая:

— Так ты подумай, Боря. Ты экономишь, а они-то хотят своё получить. Ну?! Ты — меньше, значит, кто-то больше. Что ж нам, за тебя платить, что ли?

— Ну хорошо, раз так… Но так-то это всё не делается. Про Вадима-то сами заговорили. Давайте при нём всё решать.

Чёрный закурил, и дым вроде мягкого ёжика уселся в глубине дыхательных путей и начал там пульсировать в такт биениям крови и покалывать утомлённые долгой духотой и беззащитные перед хищным грызуном верхушки лёгких. Блондин неспешно встал, зевнул, прихлопнул ладонью на столе какую-то крошку, мух вроде не было, ответил:

— Всё ты знаешь, как надо. А где твой Вадим?

— Не отвечает. Наверное, отъехал куда-нибудь.

— Ладно. Поехали.

— Куда?

— Тебе Вадим нужен? Ну туда и поехали.

— А где он?

— Вот, б…дь, привязался. У тебя ждёт. В антикваре твоём, у Ватрушки. Хватит пи…еть, пошли.

Они оба встали. У Доктора в голове стучало так, как стучат барабаны в финале какой-нибудь грозной симфонии Малера. Этот звук, который только что казался спутником силы и знаком скорого избавления, теперь, смешавшись с угарными парами никотинового яда, лупил шарообразной болью по лобным долям черепа, мешая видеть, думать и осознавать. Он знал, что должен что-нибудь сказать, что надо как-то пробовать сопротивляться, что они хотят отнять завтра и ограбить его сегодня, прямо сейчас, воспользовавшись помощью того самого Вадима, который должен был его защищать как раз от таких наездов.

Бандиты стояли близко к дверям, а он сместился, очевидно пытаясь обеспечить безопасную удалённость, к противоположной стене, стоял у конца хода, у тупика, изрытого в грязной, многократно перекопанной, пропитанной сочившимся из серых труб дерьмом петербургской земле, и чувствовал, как смешивается с болью, тоской и тупой тяжестью головы медленное осознание омерзительной безвыходности ситуации.

Доктор сбился с обычных путей размышлений, восприятий и контактов, он стоял, глядя на замерших бандитов, замерев сам, обездвиженный в этот длинный последний миг разговора тяжестью неприятностей, огорчений и событий, возложенных на него последними тридцатью часами, решившими, очевидно, так странно и неприятно поздравить его с днём рождения.