Андрей Лещинский - Причина смерти

Вдруг этот груз откуда-то из темноты выдавил, как жёлтенькую каплю гноя, одно воспоминание о детстве. Доктор вспомнил комнату с двумя большими окнами, большим простенком между ними, столом на гнутых ножках и двумя креслами по бокам. Он стоял лицом к столу, немножко справа и сзади была его кроватка из металлических трубочек и верёвочных сеток, за спиной он чувствовал поскрипывание старого огромного и пыльного дивана, удобного для игр в пещеру, он таращился глазами прямо перед собой сквозь сумерки раннего вечера, стоял в коротких штанишках и беленькой рубашке на толстеньких полусогнутых ногах, готовый бежать куда-то, да бежать-то было некуда. В коричневых высоких креслах перед ним сидели его родители — мать справа, отец слева, хоть он тогда ещё не знал, что можно так обозначать расположение предметов. Он чувствовал, что в чём-то виноват, что им ужасно недовольны, не знал, не мог понять, в чём дело, но не мыслил, что эти двое могут быть не правы. Он был согласен с собственной виной, он подбегал по очереди к каждому из них, пытался примириться, но было бесполезно, они сидели молча и недвижно, заставив наконец замереть и его. Он хотел заплакать, но не получалось, а за спиной уже скрипела дверь, он догадался, что заходит няня, что она не с ним, а с этими, сидящими напротив, что спешит на помощь и сейчас скажет что-нибудь такое, от чего станет ещё хуже. Доктор не знал, не хотел и не мог узнать, был этот эпизод воспоминанием или фантомом старинных страхов и обид, забыл о нём давно и прочно, а сейчас вдруг вспомнил и не удивился тому, что в голове ещё раз яростно и гулко стукнуло, и дверь, напротив которой он стоял, начала с медленным скрипом открываться.

Тут не было сомнений. Сейчас зайдёт, наверное, Зоя Алексеевна и скажет, что явился уголовный розыск, УЭП, налоговая полиция, ещё какие-нибудь сильные и безжалостные негодяи, которых натравил на него неизвестный, но легко расшифровываемый враг, что этот и два других магазина сейчас опечатают, а его за что-нибудь завтра, после того, как бандюки отнимут всё, что смогут, арестуют и не отпустят уехать к оставшимся деньгам и к оставшемуся куску жизни. Он понял, что дрейфит, что сейчас раскиснет окончательно, хотел собраться и почувствовать за болью, страхом и слабостью твёрдую основу силы, но ощутил лишь душную пелену, обвившую тело снаружи, пролезшую внутрь под кожу и мышцы и сжавшую отдельно мозг, отдельно сердце, отдельно каждый орган, нерв и кость. Он задохнулся и увидел в душном сумраке того, кто проходил через порог, низко наклонившись от огромности собственного роста и низости дверного косяка.

Фон Гамильшег вошёл, сделал шаг вперёд и встал вполоборота к двери, напротив бандюков, оставив выход незакрытым. Отсутствие порядка порождает беспокойство, а тот, кто должен, в смысле исполнения долга, не вкушать смерти до самого конца, за которым уже и смерти не будет, естественно, дорожит покоем, поскольку силы его ограничены принадлежностью к множеству людей, хотя и питаются бесконечными ресурсами Того, Кто призвал его к исполнению долга. То, что предстояло сделать, было очень важно, очень приятно и очень просто. Простота и удовольствие — обычные источники небрежности в поведении тех, кто любит двигаться под действием возникших обстоятельств, но Гамильшег был очень силён, аккуратен и спокоен. Он знал, что будет изрекать приказы, что исполнять их будут те, кто не знают слов, не приучены к обязанностям и боятся не того, чего следует. Поэтому, чтобы словам не было одиноко в грязной серости окружения, Гильгамеш облёкся в белые одежды, сочетавшиеся цветом — с его миссией, кроем — со стилем одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года, лёгкостью, — с давней нелюбовью к тяжёлым покровам: белые туфли из телячьей кожи, белые брюки и белая рубаха с открытым воротом выступали гармоничными союзниками чистейших звуков, готовившихся покинуть уста величайшего героя. Скромным знаком радости и любви к богоравному другу и родственнику могучую шею облекал пышноповязанный бледно-зелёный шарф, прикрытый по бокам и сзади золотом длинных волос.

Гильгамеш встал в центре множества предметов, сил и влияний, образовавших каменное влагалище подземелья. Это был не геометрический центр, не центр масс, не центр сил, не центр того, не центр сего, а просто средоточье слабого, но мерзостного именно аморфностью слабости, зла. Так было нужно, он знал правила и умел им следовать.

Доктор очень устал от переживаний и несчастий. Он явственно осознавал необходимость действий. Дурацкая история о лягушке в банке с молоком была ему хорошо известна и, несмотря на вызывавшую тошноту отвратительность обхождения с напитком и добродушным земноводным животным, несмотря на унылую дидактичность и кретиническую торжественную повторяемость разнообразными идиотами, полностью соответствовала практически необходимым способам преодоления препятствий. Приход нового персонажа, которого Доктор ещё не узнал, хотя смотрел в отчаянном изумлении на роскошь одежд, могучесть тела, значительность лица и удивительную в этой комбинации длину волос, загнал его в угол. Он стоял, немного съёжившись, дивился неподвижности бандитов, соглашался с невозможностью движения в слизистой атмосфере подвала, радовался тому, что не может сопротивляться силе вновь пришедшего. Он иногда, в тяжёлые минуты, хотел упасть, прекратить шевелиться, прекратить дёргаться, ёрзать и сучить ножками, хотел успокоиться и ждать, чего будет, что сделают с ним воля бездушных обстоятельств и недобрые желания окружающих людей. Сейчас так и вышло. Он, хоть и стоял, не падая, на самом деле лежал на брюхе и сопел, поднимая ноздрями пыль с грязного пола.