Андрей Лещинский - Причина смерти

— Я вам ничего плохого не сделал и колоться мне не в чем. Вот что, мужчины, если чего от меня надо, скажите просто. Я и так-то недогадливый, а с вами и последние мозги отскочили.

— Ещё бы ты сделал. Ну ты, бык колхозный. Ты думай, что говоришь, тварь, — проговорил блондин, прерывая речь постукиванием кулака правой руки по столешнице.

Другой взглянул на товарища, мотнул головой, как бы движением шеи пытаясь преградить путь смеху, сказал громко и резко:

— Он, видишь, нас…ал, а платить не хочет.

Доктор решил молчать.

— Ну что, нечего сказать? — просипел первый бандит.

Он грозил тоном и жестами, но было ясно, что они перебрали в угрозах и оскорблениях, что Доктор огрызаться не может, а сопротивляться будет, что пора высказываться, поскольку совсем уж дёшево взять не удалось.

Боря отрицательно мотнул головой.

— Ну, так я скажу. Ты нас на двадцать штук опустил. Возвращать надо.

Упавшее обозначение суммы нелёгким гнётом уплотнило воздух, труднее стали вдохи, взгляды и слова. Все дёрнулись — блондин нагнулся ниже, опершись о стол руками, как бы готовый прыгнуть злобной жабой. Громила развернулся на стуле, вытянув ноги к дверям, изображая препятствие при выдуманной им попытке Бори к бегству. Доктор выпрямился на стуле, сосредоточенно замер. Сейчас должен был начаться настоящий разговор, надо было напрячься, слушать внимательно, а говорить осторожно.

Тут были, так сказать, волчьи ямы и подводные камни. Нельзя было ответить, например: «Какие двадцать штук?» или «Откуда я возьму столько денег?» Скажешь так — признаешь если не долг, то право спрашивающего требовать его отдачи. Осторожность и спокойствие. Доктор ответил:

— Эти вопросы я не решаю. Давайте позвоним моим компаньонам.

— Ну, б…дь, — снова мотнул головой второй бандит.

— Пойду позвоню, — вздохнул Доктор, облегчённо надеясь, что инициатива теперь за ним, и собираясь пойти к телефону в зале, поскольку в этой мерзкой, исполненной зла, пронизываемой дерьмом щели волны гасли, и мобильный телефон не работал.

— Ты кому звонить собрался? — спросил блондин.

— А чего?

— Да ни х…, вот чего. Нечего тебе звонить.

— Ну, мужики… Так такие вопросы не решаются.

— Да решили уже все твои вопросы. Ты чего, Вадиму звонить собрался? Ну давай, позвони, баран.

— Он, сука, нас лбами хотел столкнуть. Ты этого хотел? Ты думаешь, чего делаешь? — поддержал беседу брюнет.

Доктор сел на другой стул ближе к двери, там, где его остановило сообщение о том, что помощи не будет. Они договорились с Вадимом, Быки поганые, его подставили, и, главное, жаловаться некому. Справедливости нет, милосердия нет, есть вонючие, как густые дымы горящих помоек, злые силы, неторопливо, но повсеместно заполняющие щели города хоть под землёй, как эту нору, хоть в бельэтажах шикарных отелей, учреждений и дворцов. Он не испугался: деньги — не жизнь, но изобразил испуг. Задышал тяжело, согнулся, положил правую руку на область сердца. Вышло хреновенько, но бандюки поверили, наклонились в его сторону, стали смотреть внимательно, даже рты пооткрывали. Чужие страдания всегда привлекают, и это общее и всем известное свойство дало Доктору две минуты на размышления.

Раз начали так грубо наезжать, значит, пора отваливать. Деньги были, и не так уж мало. Восемьдесят тысяч долларов лежали наличными в секретном месте, сто двадцать — на его личном счету в одном хорошем иностранном банке. Магазины надо закрыть, за сегодня забрать то, что подороже и не комиссионное, и тоже спрятать. Персонал отправить в неоплачиваемый отпуск — они знали, что такое может случиться. Самому завтра с утра в аэропорт. Есть нужный рейс — за кордон. Нет — в Москву, и лететь оттуда. Ну а уж там — отдохнуть, переждать, посмотреть, чего да как. А там и видно будет. Обойдётся всё это недёшево, но и тут не о двадцати тысячах речь идёт — отберут всё, да и остатнюю жизнь испортят. Пора, брат, пора.

Осталось договориться о встрече на завтра. Так всегда делалось, все понимали, что по двадцать тысяч никто просто так с собой не носит. Всегда назначалась встреча, но, чтобы дотянуть до завтра целым и невредимым, надо было сейчас начинать сдаваться. Доктор произнёс, с трудом двигая подрагивавшие губы по окаменевшему от видимого ужаса лицу:

— Почему именно двадцать? Зачем так много? У меня столько нет…

Притворяться было несложно, он действительно нервничал. Бросить всё, бежать, метаться… Он сглотнул, заметил, что сидит криво, скукожившись на краешке стула, и начал медленно, по длинной и волнистой кривой выпрямляться. Ответным движением братков было удовлетворённое потягивание и расслабление. Они лениво торжествовали несложную и легко предвиденную победу, они не любили напрягаться и были рады окончанию тяжёлой и нервной сцены и капитуляции беспомощного клиента. Блондин улыбнулся и с хорошо прослушивавшимся под обычной интонацией сиплой угрозы весельем ответил: