Андрей Лещинский - Причина смерти

На вошедшего было смотреть тепло и интересно. Доктор ясно видел вибрацию потока энергии, побочным действием накаливавшего воздух вокруг белоколонной фигуры, который от этого воздействия начал бледно светиться, тихо потрескивать и упоительно загадочно мерцать, еле заметно бликуя радужными мельчайшими вспышками.

Откуда и куда шёл этот поток, что было источником и приёмником энергии в этой дыре, Доктор пока не понимал, но и не удивлялся. Частица энергии нашла доступное всем выражение в звуках. Человек повернул голову, взглянул на молча стоявших бандитов, разжал уста и молвил:

— Гинимма энзен!

Приказ был направлен только к этим двоим, но Доктора задел край тяжёлой волны, он дёрнулся, ощутил запрет и в бессильной неподвижности остался безучастным свидетелем тихого, быстрого и послушного ухода двух жалких негодяев, которые только что пугали его, казались страшными и хотели круто и неприятно изменить всю его глупую жизнь.

Громилы исчезли навсегда, и Доктор ни разу не унизил себя воспоминаниями или размышлениями об их дальнейшей судьбе.

Они остались вдвоём, посмотрели друг на друга, Доктор вдруг понял, что сказал незнакомец. Звуки, задержавшиеся в памяти, стали ясными даже без перевода на русский. Он понял смысл: «Идите вон», и всё — коротко и ясно. Теперь человек взглянул на него улыбнулся и промолвил:

Потом, после того, как они с Гильгамешем снова расстались, у Доктора было время, желание и даже необходимость подумать об этой встрече, постараться всё как-то проанализировать и по возможности совместить произошедшее с тем, чего ему ещё оставалось ждать от этого события, с существом своих представлений, желаний и предвидений, и сделать это так, чтобы сломать как можно меньше, чтобы совмещение было через подобие, а не через силу, чтобы сократить неизбежную корректировку и цензуру воспоминаний и облегчить боль от собственных ссадин, царапин и язвочек. Он справился, сумел ужиться с тяжестью чудес, хотя они активно предлагали бросить всё, прекратить бороться с мелкими глупостями и уйти наконец-то туда, где ничего этого не нужно, и что, как это счастливо выяснилось, существует, или, хоть и не существует, но как-то реализовано.

Он многое понял, со всем более или менее радостно смирился, но так и не уяснил себе до конца, на каком языке они тогда разговаривали. Должно быть, по-шумерски, но, когда Доктор потом пробовал произносить наедине с собой шумерские слова и фразы, а делать это он мог только для собственного удовольствия — после этого дня он никого из Шумера никогда больше не встречал, только один раз разговаривал с Гильгамешем по телефону, так вот, при этих разговорах с самим собой язык ворочался еле-еле, как мотор на загустевшем масле, вкусовые сосочки колюче драли нёбо, а зубы прихватывали кусочки внутренностей щёк, от чего возникали болезненные ранки. Выходило, что язык он вспомнил, но говорить на нём толком не мог. Скорее всего, Гильгамеш говорил на царском шумерском, а Доктор отвечал по-русски. Так вроде бы всё складывалось, хотя представить себе величайшего из живущих, внимающего речам царственного кузена на недавно изобретённом для соответствования краткому мигу обстоятельств металлозвучном языке, было трудно. Однако было всё, наверное, именно так.

Бандиты ушли. Балих, обливаясь потом от бешеной работы чувств и мозга, стоял в углу, промямлил, еле влагая слова в тяжело дышавшие уста:

— Здравствуй, царственный брат и повелитель.

И пошёл вслед за Гильгамешем вон из магазина, который даже разглядеть не успел перед выходом, перед тем, как навсегда покинуть так любовно созданное и вдруг ставшее ненужным место. Он продал его через несколько дней, найдя занятие доходнее и лучше.

Они стремительно оказались на улице. Гильгамеш чувственно касался ногами грязных покровов земли, которая через слои камней, кирпичей, асфальта, через подошвы ботинок радовалась и ответным чувством приветствовала великого жреца, который не мог быть, но мог означать, и чьи знаки были истинны и в отличие от знаков других людей говорили не о муках, а об избавлении и надежде. О чём думал Гильгамеш, как всегда, было не известно никому. Он, спокойно и ровно улыбаясь, подходил к тёмно-синему представительскому лимузину «Европы». Шофёр, выскочивший из-за руля и, полусогнувшись, кинувшийся открывать дверь машины, думал о деньгах, о так называемых чаевых, и мысли эти, такие лёгонькие однонаправленные вибрации привыкших к покою молекул внутренностей черепа, его не обманули. Щедрость царя и героя всегда превосходила нелепые ожидания простолюдинов.