Андрей Лещинский - Причина смерти

Пусть так. Пусть мир в глазах безумца дробится на осколки, пусть бликует, пусть он видит тоненькие жилки и дальние предметы столь же чётко, как собственную руку. А если всё перевернуть?

Как назвать состояние человека, который из всего доступного взорам видит узкий тёмный коридор с каким-то мёртвым светом вдалеке? Если те предметы, о которых ему точно известно, что они рядом, хмуро сереют на окраине сознания плоскими силуэтами на стенах туннеля? Если о посторонних звуках и словах он узнаёт только из ответных движений собственного языка, с которого вяло сползают едва осмысленные междометия? Если, наконец, у него в голове ведут оживлённую беседу какие-то неизвестные ему и противные личности, дёргающие внутренние токи мозга так, что голова слегка вибрирует на шее и скоро разорвётся на куски? Антишизофрения, что ли?

Доктор шёл из подсобки, глядя в пол, тихим бубнением отвечая на попытки разговоров, боясь упасть и не подняться, боясь всего, но зная, что идти нужно. Он шёл и думал, что сейчас упадёт, одна из мыслей, державших его на ногах, была такая: упасть никогда не поздно. Упасть можно на каждом шаге, он хозяин, уж как-нибудь о нём позаботятся, не бросят совсем. Несколько раз он вздрагивал, чувствуя, как колено теряет надёжность и пытается согнуться, начав падение. Но он добрался до машины, сел, замёрзнув по дороге, завёл, поехал через двор на Невский.

Один особо нервный голос заорал, ударив изнутри в холодный лоб:

— Козёл! Чего ты ноешь?! Ну подохла, ну и что?! Кончай, очнись, тебе же лучше. Ты-то жив. Так радуйся. Да и тебе-то что? Когда всё это было. Да и зачем тебе бабы? Сейчас освободись от бандюганов и отдыхай, кончай дурить.

Другой ответил резким баритоном:

— Ты врёшь. Тебе на самом деле всё равно. Ты импотент и не можешь страдать по такому поводу. Ну, может, так… Но, главное, смотри: сейчас ты думаешь о том, что точно помнишь, где твои деньги, сколько их, и как свалить, если бандюки слишком уж достанут. Помнишь: мои алмазы, изумруды, я их от скуки разбирал…

Ещё какой-то совсем тихо и ласково проурчал рядом с ухом, изнутри, конечно:

— А ведь, любимый мой, эта сука держала тебя столько лет. Вдруг что-нибудь фрейдистское сработает, вдруг смерть отпустит, и всё, ну хоть немножечко, вернётся. Да ведь и было это пятнадцать лет назад, и сколько? Два-три месяца, не больше. Она, как камушек, попавший в механизм, как щепочка в трубе водопровода. Камушек рассыпался в песок, щепочка сгнила, и всё! Можно ехать, плыть, течь, можно быть свободным и сильным.

У Доктора зубы стучали и руки тряслись, но он развернулся на Большой Конюшенной, поехал по Невскому обратно и свернул направо на Плеханова. Ему казалось, что биенье разговоров в голове должно быть видимо снаружи, что удары слов должны пучить кости и пузырить кожу, хоть он точно знал, что это не так. Конечно, голоса отвлекали, конечно, он был согласен со многим из того, что они ему вкручивали, он хотел согласиться, желания становились результатом, тепло возвращалось в тело, холод судорожно дёргал мозг и сердце стальными нитками испуга, но, в общем, становилось легче.

Туннель расширился и стал светлее, густота и вязкость стали жиже, он напрягся, стараясь почувствовать себя лучше, вдохнул и через грязный тротуар, через раннюю грязь воздуха, называемую сумерками, по окраине помойки, забитой грязными полудохлыми домами, спустился вниз по трём ступенькам, прошёл, надёжно отсечённый невидимыми каменными сводами от всего, что за ними, по торговому залу. В конце туннеля, ещё на три ступеньки ниже уровня пола внешних помещений, под вертикальной линией, безразлично объединявшей шесть унитазов шести этажей рабочего общежития и находившей зрительное воплощение в куске чёрной фановой трубы, прободавшей низкий потолок и органическим зигзагом уползавшей в каменную стену, под постоянным потоком дерьма и воды, свободно летевших по узкой дыре, потом шумно струившихся по колену и утекавших в неведомые канализационные дали, находилась тупиковая комнатка без окон, с единственной дверью, площадью около пятнадцати квадратных метров, с одним столом и несколькими стульями.

Доктор вошёл, медленно ступая по невидимому полу туннеля, он увидел свет, глаза открылись шире, каменная кладка отъехала подалее и совпала формой и размерами со стенами комнатёнки. Удача сопутствовала бреду. Воображаемый тупик, расширение, последняя конвульсия подземного хода и маленькая комнатка для приватных переговоров оказались равны, совместив воображаемое и действительное, как бы устроив сон, в котором снится сиюминутная реальность. Ему стало удобно. Во сне мерещились два огромных мускулистых мужика, сидевших за столом. Он сел напротив них под неяркой матовой лампочкой, подумал, послушал тишину, сказал: