Андрей Лещинский - Причина смерти

Бородатый воин ждал его на том ребре земли, где плавная пологость дорожки круто ныряла вниз, где на зеленой траве со многими весело украшавшими склон белыми камнями и камушками паслись козочки, овцы и несколько крупных сосредоточенных на еде ослов, откуда Доктор наконец-то увидел серые камни города с черными обгоревшими ночными факелами, редкими зубами восстававшими из щелей на верхней плоскости стены.

Амиклея была крошечным поселением, примерно двести на двести метров с трех-четырехметровыми стенами сложенными из прямоугольных брусьев известняка, каждый тонны по две. Стены ограждали город с трех сторон и уходили в море, препятствуя пешему обходу, но оставляя береговую линию без укреплений. Город был виден сверху. Там тесно жались к внутренним частям стен и друг к другу каменные домики, крытые остроконечными шапками соломенных связок. Проходы между ними позволяли разойтись двум пешеходам, пройти одному ослу, не более. Посредине отсутствие домов и улочек располагало маленькую площадь. Спиной к морю, лицом к горам, на полутораметровой платформе из известняковых блоков стоял небольшой храм с двумя беломраморными колоннами у неширокого входа. Квадратное основание закруглялось с каждым рядом камней, и этот плавный переход позволял закончить стремление здания вверх остроконечным каменным куполом, возвышавшемся над городом, как лысина мудреца может возвышаться над почтительно склоненными лохматыми макушками скудоумных учеников младших классов жреческой школы где-нибудь на окраине Киша. Напротив храма прямоугольный домик с двухскатной крышей, явно указывавшей на использование дорогих бревен, наверное должен был называться дворцом и служить жилищем царя Амикла, основателя и эпонима Амиклеи и повелителя примерно пятидесяти свободных семей, последовавших за ним в изгнание из родной Спарты, и втрое большего количества рабов, взятых из дому и собранных, так сказать, с бору по сосенке во время путешествия и критского сидения.

Каменные скамьи в пять рядов в дальней от Доктора части площади были пусты — все горожане и рабы толкались на самом берегу моря у пяти длинных черных одномачтовых судов, наверное чистили рыбу, судя по бешеному возбуждению множественных чаек, оравших, хватавших из воды куски внутренностей, дравшихся или в кратком блаженстве насыщения стоявших, зажмурившись, на прибрежных мокрых камнях.

Доктора заметили. Несколько человек, повозившись у воды, наверное умывшись, направились к воротам, устроенным в ближайшей боковой стене у самого берега. Движение вело их к встрече, и там, где угол менял направление стены, они остановились, готовые к приветствиям.

Амикл был таким же, как и все встреченные с той же смесью любопытства и странной тревоги. Знаком достоинства было большое золотое кольцо на среднем пальце правой руки и широкая диадема, венчавшая чёрные кудри. Он улыбнулся широко через пелену беспокойства, сказал:

— О, радуйся сын Аполлона, бог Акслепий.

Доктор улыбнулся в ответ:

— Ты радуйся, владыка амиклейский.

— Надеюсь, друг и покровитель. Хоть бы радость не ушла.

— Я вижу, ты в тревоге. Что случилось?

— Ты помнишь Гиацинта моего наследника?

— Твой старший сын, цветущий плод двух благородных корней — Лакедемона и Лапифа? Он жив, иль снова…

— Рожденные Амиклом живы все.

— Так что? Быть может ты печёшься о его здоровье? Брось, товарищ! Я пришёл, все беды в сторону…

— Ты помнишь, как мой сын своей юной красотой, кротким нравом, приятными манерами стяжал благоволение твоего отца, Аполлона Пэана. Ах, это было время! Раз они играли, и Мусагет божественный учил восторженного юношу метанию диска. Чей умысел, кто руку случая направил? Диск, пущенный рукой стремительного бога понесся с шумом над зелёным лугом, как иногда взлетает рой округлых медоносных пчел, встревоженных какой-то странной мыслью или же испугом. Они летят гудящим шаром, с безумной яростью меняя направление, вдруг замирают на ветке случайного дерева, миг покоя, и они снова мчатся, так, будто знают, будто есть, куда лететь.

Вот так пронесся диск, ударился о ствол сухой оливы, отскочил, помчался в сторону, ударил Гиацинта! Смерть стояла рядом. Её никто не видел, быть может только Мойрагет, но результат был несомненен. Сын умер. Я, супруга Диомеда, дочь царя Лапифа, дети, все сами подошли к порогу жизни от горя и внезапного отчаяния. Мы обнимали холодеющее тело, просили: «Мальчик наш! Встань сам, или возьми нас с собой. Зачем нам бремя жизни».