Андрей Лещинский - Причина смерти

— Михаил Петрович! Подписывайте! Не обращайте внимания! — тётка чуть не притоптывала от злости.

— Я бы не стал торопиться, Михаил Петрович. Интересно подумать, откуда у вашей коллеги такой дорогой диктофон? Кто его оплатил? У вас на работе такие выдают?

— Нет, — задумчиво ответил Михаил Петрович.

— Тогда кто? Чей заказ выполняет эта дама? Кто за ней стоит?

— Это бандиты! — тётка схватила диктофон со стола и стала пихать его в ветхую сумку из осыпавшегося кожезаменителя.

— Бандиты не мы, — внушительно сказал Доктор, глядя на Михаила Петровича. — Бандит тот, кто такие диктофоны оплачивает.

Михаил Петрович подумал, взял ручку и на двух оставшихся пустых местах в двух актах два раза написал: «С результатами проверки не согласен, поскольку скрытно использовался диктофон», и дважды расписался. Доктор взял акты, хотел один спрятать в карман, другой отдать Михаилу Петровичу, тут тётка протянула руку, сказала:

— Дайте мне акты, я хочу кое-что исправить.

— Не давайте, — испуганно вскрикнула Елена Михайловна.

— Один вам, один нам. Зачем вам оба?

— Ну что я вам сделала? — тётка скисла, стала быстро надоедать, тем более, что всё уже кончилось. — Отдайте, зачем вы так со мной.

— Михаил Петрович, спасибо вам большое. Надумаете зайти, всегда рад.

— Давайте мирно разойдёмся. Чего же вы, — тётка совсем перепугалась, видно, знала за собой грехи, стала дёргаться и мельтешить руками.

— И не думайте, — сказал Доктор, глядя прямо в её непрозрачные, наполненные болезненной желтизной глаза. — Не прощу. Меня по результатам ваших художеств скоро вызовут к вашему руководству, так что ждите радостей. Елена Михайловна, проводите господ проверяющих.

Бывают радости, которых не хочешь. Деваться было некуда, он развеселился, стал лёгким и подвижным, глаза заблестели, пропуская внутрь улыбки и победные жесты окружающих и отражая грусть и темноту пространства. Он увидел жёлтую, покрытую царапанным лаком столешницу, с которой Елена Михайловна и Татьяна Владимировна единым духом, торопясь и подпрыгивая на адреналиновом горючем, убрали все бумаги. Появилась бутылка «советского» шампанского, итальянского мартини и химического финского ликёра. Появилось блюдо с бутербродами, коробка с вафельным тортом и тарелка с нарезанными поперёк долек неочищенными апельсинами. Появился Юрий Егорович, зашли две продавщицы и кассирша, оставившие одну подругу временно караулить магазин. Всё это стало мелькать и двигаться, хихикать и болтать, порождая глухой ропот звуков с резкими пронзительными взвизгами и грязно-жёлтый окрас тяжёлого, жаркого и душного воздуха закупоренной комнатёнки, по которому крутились чёрные пятна рукавов и белые пятна лиц. Всё было довольно гармонично, только неприятно выделялись резкие движения и нервные разевания рта, которыми Юрий жадно пожирал бутерброды, апельсины и торт.

Доктор стал задыхаться, веселье кончилось, он сунул под мышку коробку с каким-то парфюмерным набором и вышел в зал, яркий и прохладный после покинутой клетки.

Ему казалось, что он совсем успокоился, но Длинный, к которому он подошёл из вежливости, так, постоять немного, чтобы не пройти, не заметив, мимо многолетнего знакомца, положил на прилавок книгу, которую листал в унылой задумчивости, и спросил голосом, привычным высокомерием приподнятым над естественным тембром:

— Ты чего так возбудился?

— Жизнь такая. Чего читаешь?

— Читаю? — Дима с презрением посмотрел на отложенную брошюру. — А, это… Я сейчас ничего не читаю, работы много.

— Пишешь?

— Пишу. Я ещё недели две буду сильно занят. Надо для одного французского сборника статью сдать.

— А… Ну ладно… Пойду дальше крутиться.

— Ну-ну. Ты так уж самозабвенно крутишься. Голова от этой х…ни не кружится?

— Нет в тебе, Дима, искренности.

— Ни капельки. Вообще нет. А у тебя?

— А у меня до хрена. Вот смотри, сейчас улыбнусь тебе широкой, приветливой, искренней улыбкой и пойду дальше крутиться.

— Ни х… себе. Ну, давай.

Доктор вышел на холодный двор, пошёл к машине. Конечно, он прекрасно понимал, что Длинный прав, что тратить силы, душу и время на смехотворные победы над бессмысленными дураками — действительно полная х…ня. Он позавидовал Длинному, не отказавшемуся на его памяти ни от хвостика, ни от рюкзачка, места работы, постоянного писания статей во французские сборники, от отношения к окружающему миру, в конце концов, в котором так называемая перестройка, изменившая жизнь Доктора сильно и решительно, проплыла где-то вдалеке бледным пятнышком неумного политического фантома, не обратив на себя ни грана внимания сверх того, которое разрешали высокомерие, ирония, интеллект и знания. Он представил себя — потного, опять готового нестись куда-то, захотел уподобиться постоянству и неколебимости Длинного, понял, что не выйдет ничего, да и было бы кому завидовать — можно подумать, что хоть один из этих французских сборников хоть чего-то стоил. Ах, делать нечего, надо бежать. В ответ на это решение зазвонил телефон в кармане куртки.