Андрей Лещинский - Причина смерти

Юрий договорил, махнул снизу вверх полусогнутой правой рукой, опёрся кистью о полку с книгами, голову кокетливо повернул в три четверти оборота к Доктору и улыбнулся, раскрыв рот и втянув губы, чтобы скрыть отсутствие нескольких зубов. Он вдохновился речью, глаза поймали свет двух неоновых ламп, отразили его коротко сверкнувшей вспышкой, он заиграл душой, телом и мыслями, приглашая единственного слушателя полюбоваться, поверить и присоединиться. Он говорил и кокетничал в упоении, забавно проявившем через больное бугристое лицо пятидесяти-с-лишним-летнего мужчины озорную мордочку умного, самозабвенного и жуликоватого подростка, ещё не знающего, что попытки соединить несоединимые желания добром не кончаются.

Улыбка стёрлась. Юрий умел чувствовать собеседника и понимать, когда пора закончить сцену. Он снова махнул рукой и выхватил из блюдца, стоявшего на листе фанеры, положенном на пару деревянных козел, недокуренную вонючую сигарету, так сказать хабарик, достал из-под одной бумажки пустой спичечный коробок, из-под другой — спичку, посмотрел на остальные спички, будто правда боялся, что кто-то их берёт без спросу, и прикурил, помахав после этого рукой перед носом, то есть желая и подымить, и не огорчить собеседника, о котором он точно знал, что тот не любит дым.

В маленькой комнатёнке было душно и прокуренно-вонюче, дым быстро полез по невидимым трещинам и щелям густой воздушной массы. Доктор вдохнул, подавился, но деваться было некуда, стал дышать, чем дают. Разговоров тоже других не давали, он скучно подумал ни о чём, спросил:

— А ты-то сам не жидомасон, случайно? Чего-то ты много всякого о них знаешь.

— Я не жидомасон, а вот ты жидомасон. Самый натуральный жидомасон.

— Во как. Это почему? Потому что еврей, что ли?

— Ну… Есть евреи, и есть жиды. Ты — ничего.

— Так чего тогда?

— Потому что ты демократ. Все вы, демократы поганые, страну развалили, только и тянете, только и смотрите, как русский народ выморить.

— Слушай, ты же вроде был против коммунистов. Тоже злился. Так теперь ты за что?

— Что угодно. Всё лучше демократов твоих поганых. У-у-у… Ненавижу. Всех бы на Дворцовой расстрелял. Ну, погоди! Скоро такое будет… страшные события… Всем вам конец.

— Ну, а я при чём?

— С чиновниками встречаешься? Взятки даёшь? Вот так… Все вы жидомасоны. Только и пялитесь на американские деньги поганые.

— Ага… Значит, нас проверять жидомасоны пришли?

— Да! Шути, шути. Всем вам крышка скоро. Вот тогда народ и воспрянет.

С кем только не приходится общаться. Доктору не хотелось спорить, было неприятно смотреть, он был не рад самому себе, но терпел Юрия, поскольку не рассчитывал найти лучшего специалиста для единственного букинистического магазина, который кое-как сохранял и тянул сквозь это тяжёлое время.

Открылась дверь, зашла Елена Михайловна. Она была бледна, держалась молодцом, но руки мяли одна другую, хотели, видно, найти поддержку, да негде было.

— Ну, чего?

— Ну чего… Борис Эмилиевич, они ведь первичные документы роют. Сейчас десять книг взяли по первому отделу, требуют договоры на покупку.

— А что за товар?

— Ну самое дорогое… два Шильдера за пять с половиной миллионов. С остальными как-нибудь отобьёмся, а Шильдеры — вот, Юрий Егорович в курсе — купили мимо кассы. В общем, не знаю…

— Вы как, намекали?

— Да вы бы их видели. Мужичок ещё ничего, а тётка — ну, это мрак. Просто психованная…

— Чего им намекать! Стрелять надо! Убивать их, сволочей! — Юрий решительно загасил докуренный до фильтра хабарик и наклонился над столом, оперевшись руками и вытянувшись головой и шеей к выходу из комнаты.

— Что может быть проще, Юрик! Давай я сейчас звякну. Минут через десять получишь ствол. Я даже сам его оплачу, передачи тебе организую, ну вообще, позабочусь. Много за них не дадут, ну так — лет пятнадцать — двадцать.

Юрий безнадёжно махнул рукой, надулся и стал искать новый хабарик в мисочке. Доктор захотел созорничать и напомнить ему обещание перечислить сто тысяч долларов на русско-эстонскую войну, которую Юрий пару лет назад считал неизбежной и справедливо-очистительной, потом решил промолчать. Лена разлепила руки, сразу взлетевшие мять и оглаживать кудрявые чёрные волосы, вздохнула, сказала:

— Вы шутите, Борис Эмилиевич, а ведь они, как бандиты. Эта баба диктофон достала, говорит, что всё записывала с самого начала.

Он усидел на грязной табуретке, не вскочил, не побежал, сумел спрятать вспышку энергии, пронзившую тело, сказал спокойно: