Андрей Лещинский - Причина смерти

Людей, которые вообще хотели бы сделать ему подарок, осталось очень мало — все умерли, уехали, исчезли. Из старой компании он иногда видел только Длинного, да от того подарка не увидишь, как глаза ни таращи, — слишком изыскан. Супруга, бывшая и последняя, свалила с каким-то немцем, остался Доктор один-одинёшенек на краю света без родственников, детей, друзей, которых раньше было так много, а теперь не осталось ни одного — ни мальчика, ни девочки.

Он раньше любил и тех и других, мальчиков — как товарищей, друзей и приятелей, а девочек — многими, очень интересными и приятными способами. Ещё он любил выпить, выкурить хорошую сигарету, побалдеть в хорошей компании, потусоваться в «Сайгоне», купить и почитать хорошую книжку. Ничего не осталось. Боря не пил, не курил, от этого его вылечили тогда, пятнадцать лет назад. Вылечили не в медицинском смысле, а так, как в модном вульгарном выражении: «Что ты меня лечишь?» или «Он его лечит». Так что дурка помогла. Тусоваться было негде, не было уже ни «Сайгона», ни компании. Не было друзей, да об этом уж говорилось. Да, чтобы не ходить вокруг да около, не было ни девушек, ни женщин, ни даже жены. У Бори ни хрена не стояло с того самого времени, как он последний раз трахнулся перед тем, как она ушла к Быку. Ни разу, ни с кем, ни за что, ни при каких усилиях. Он пробовал по-всякому, пытался влюбляться, выходило плохо, но поначалу девушки верили. Одна неудача, другая, он стал бояться, страх попрятался внутри, потом радостно выпер наружу, романы кончились, чувство скисло, осталась возможность денежных махинаций с эротикой. Здесь тоже ничего не выходило, хоть платил он хорошо, обещал в случае успеха большие премии, девочки старались, но ему самому становилось тяжело, обременительно и тоскливо. Как, действительно, чувствовать себя, когда молодая симпатичная девушка, от души стараясь сделать приятно ему и немножко заработать самой, трёт, мнёт, целует, щекочет, принимает сексуальные позы, а он лежит и понимает, что ничего не выйдет, что она с таким же успехом могла бы тереть, скажем, палец на ноге, если можно назвать успехом неприятные зуд и жжение, возникающие от раздражения кожи? Он бросил все эти дела, остался наедине с собой. Тут оказалось, что этот самый член не совсем ещё сдох. Он умел стоять, иногда напрягался вдруг сам по себе от какой-нибудь стремительно шмыгавшей по дальним закоулкам мозга неизвестной Доктору мыслишки, но ни от чего другого оживать не хотел и на обычные возбудители не реагировал. Это исключало обычные гетеросексуальные возможности, но оставляло любопытство и обеспокоенность, побуждавшие Борю пробовать возможности самоудовлетворения. Так, вроде всё работало, хоть и не всегда. Но всё же часто не было ни зуда, ни жжения, было удовольствие, был оргазм, сперма брызгала в пустоту, краткую секунду он мыслил себя героем, потом закономерно приходили нелюбовь и презрение к себе, а мужской причиндал съёживался и противно болтался внизу, как кусок наформалиненной кишки, украденный из анатомички и приляпанный ни к селу ни к городу к живому телу. Доктор мучился, страдал, бесился, боялся, хотел уже застрелиться, купив где-нибудь пистолет или ружьё, потом решил потерпеть и подождать, а ещё потом привык, хотя дырка в жизни и сознании зияла ужасной холодной пустотой и не давала забыть о себе ни на один вечер, ни на одно утро.

Что касается книжек, то покупать их было не очень интересно — изобилие гасит страсти, а читать — читал. Недавно дочитал Гиббона на английском и Катулла на латыни. Ну и что? Как бы и неплохо, но пустота, пустота грызла и вымораживала его изнутри, отнимая существенность содержания у всех его высокоинтеллектуальных и изысканных достижений. Он казался себе лысоватым крепеньким мячиком, который задорно скачет со спортивными бумками по зелёненькой лужайке, а зачем скачет, кому это надо и кому он сам нужен, такой чистенький и симпатичненький, — ни хрена не понятно.

Всё было холодно, единственное тепло шло от денег, надёжного, хмурого, но безотказного источника энергии современного мира. Их было не слишком много, Боря уже смирился с тем, что постройка дворца на Гавайях откладывается на будущую жизнь, но так или иначе, а три магазина он имел. Один — ювелирный на Плеханова, другой — антикварный на площади Искусств и третий — любимый, самый первый, на Литейном, рядом с почти совсем подохшим «Букинистом» и блаженной памяти убиенным «Сайгоном», букинистический, с хорошими старыми книгами, трудовым коллективом, который крутился на книжках, когда нынешние руководители страны слово «Бог» считали полуругательным и приказывали писать с маленькой буквы, и покупателями, сохранившими тонкий, почти совсем затёршийся аромат сайгонской плесени и книжных толкучек.