Андрей Лещинский - Причина смерти

Слова советника прогнали неподвижность. Короткая процессия с ним во главе пошла гулять вдоль линии картин. Узденников, хотя и был обескуражен незнакомцем, пришёл в себя немедленно, взял два фужера с газированным шампанским и снова занялся разглядыванием Таньки, которая ничего не поняла, снова была всем жутко довольна и, как могла, выламывалась в самозабвении восторга. Бык вернулся к столу, решив, что, как ни крути, а что-то будет. Ему показалось, что наступил тот редкий случай, когда крыша поехала не у него, а у обстоятельств, и поэтому, пока его оставили в одиночестве и покое, лучше всего выпить водки, чтобы слегка оттянуть эмоции от жёстких сексуальных стремлений к Таньке, к этой странной женщине в бандитской одежде, которая небрежной, расхлябанной, явно нарочитой походкой отошла в тёмный дальний угол и смотрела оттуда растворившимися в серой мгле прозрачными глазами, и к новой, тормозившей дыхание и выворачивавшей глаза из надувшихся кровью глазниц, которую он хотел больше этих двоих, хотя это было невозможно.

Одному стоять и пить не получилось. Подошли ещё люди, подошла Галина, выпила воды, толкнула его в бок и сказала:

— Не, ну как тебе это нравится? Вот это советник! А? Давай выпьем, ага?! Слушай, Андрюха, не, ну ты слышал? Прямо так и говорит, что был шпионом.

— Ну. Молодец. — Андрей выпил рюмку и улыбнулся. Хотел ещё улыбнуться, потом почувствовал, что идиотские неискренние улыбочки опасно отнимают энергию, которая, он был уверен, понадобится для достойного участия в предстоявшей тяжёлой сцене, поскольку эти встречи здесь не могли быть случайны и не могли закончиться без финального, так сказать, торжествующего аккорда.

— А ты чего это? На бабу евоную, что ли, запал? Не, ну во даёт! — Галина строго, с суровой демонстрационной улыбкой осмотрела выпивавших корреспондентов, убедилась, что они кивают и улыбаются, и продолжила:

— Ну, Андрюха! Мало, своя баба — красавица, так он ещё… Ну даёшь!

И она выпила минеральной воды. Андрей тоже добавил соточку, ответил машинальным комплиментом и привычным в таких случаях простецким тоном:

— Галина! Скажу тебе чистую правду. Все бабы дерьмо, одна ты лучше всех.

— Ну, ты, мой милый. Дай я тебя поцелую.

Он наклонился, она обняла его пушистыми рукавами, прижала лицо к мягкой щеке и шерстяному вороту. Сценка выходила довольно дурацкая, но Бык от души и тепла подумал, что все тут поголовно мерзавцы, и он в том числе, одна Галина на самом деле хорошая искренняя баба, хотел ещё порастрогиваться, услышал шёпот: «Ну ты молоток. Сергей от тебя просто в восторге. Далеко поскачешь, Андрюха», ответил: «Поглядим, какой такой восторг. Джолька, дерьмо все эти восторги, давай дружить», и выпрямился, потому что все вдруг разом замолчали и даже затаили дыхание.

Он вынужден был повернуться к центру комнаты, который внезапно отъехал от точки пересечения нескольких воображаемых отрезков, протянувшихся от окна до двери, от основания колонны до проекции на пол попы амура, от того места, где ему предписывали быть правила геометрии, туда, куда ему приказали переместиться воздействия на обстоятельства воли и желаний господина Германа фон Гамильшег. Советник досмотрел картины, остановился, повернувшись лицом к столу, шагах в десяти от него и почти напротив той двери, где всё ещё сторожил невесть что серенький, всеми забытый милиционер. Движение замерло, почётный гость должен был высказаться. Все примерно знали, что он будет говорить, но всё же было интересно, да и условия вежливости предписывали внимание. Он вправду повернулся, готовясь к речи, супруга подошла и встала в двух шагах немного сбоку и почему-то впереди, фон Гамильшег разжал уста и молвил несколько ясно различимых, очень чётких, но непонятных слов на иностранном, никому не известном языке.

Опять случилось, как с опознанием Узденникова, опять сошлись бочоночки лото. Бык не узнал слова, не понял, но обрадовался тихо и сладко, как тот, кто заглянул в старинный чёрный чемодан, давно засунутый на антресоли, увидел кучу никому не нужных тряпок, забытых одеял, резиновую шапочку с острым запахом химии и соли, прочий хлам и вдруг за лапку вытащил чёрного мишку в серенькой вязаной кофточке, которого любил сорок лет назад, без которого не ложился спать и который был таким другом, что лучшего так и не встретилось. Похоже было, только этот позабытый язык звучал в его ушах не сорок лет назад, а много раньше. Он этого не знал, радость отключила рассудительность, он шагнул вперёд, прошёл немного и остановился в трёх шагах перед Гамильшегом. Из толпы вышли и встали по бокам от него: справа Узденников, слева царица, остальным, как видно, речи прозвучали угрозой, они сгрудились в левом углу комнаты у окна бессмысленным нелепым стадом или гуртом. Лишь Галина не до конца утратила способность понимания и встала впереди, как пастырь и охранитель.