Андрей Лещинский - Причина смерти

Та, напротив, всё сразу поняла, улыбнулась и сказала:

— Уж что касается занудства, тут ты мастер. Как эта книжка называлась? Снорри Стурулсон?

— Был такой автор.

— Вот видишь, я правильно помню. Ну что, поговорим? Серёжа, займи, пожалуйста, супругу Андрея Георгиевича. Ну, ты что? Стоишь рядом с такой девушкой! Что тебя, насильно толкать?

Это всё не просто так. Что-то важное должно произойти, вмешалась какая-то сила, превыше воли и желаний участников встречи. Чего-то хочет она, или же кто-то реализует свои желания через неё, а может быть, ему стало смешно, он даже улыбнулся, она просто хочет трахнуться, сейчас уведёт его куда-нибудь или просто в машину…

Кто бы чего бы ни хотел, все в зале подчинялись этим желаниям. Группа из двух мужчин и двух женщин была центром пересечения взглядов, интересов и дыханий, люди стояли, перемещались, создавая подвижный узор траекторий и пятен, ясными знаками описывавший важность события. Только Галина была или старалась быть выше капризов и гонора нелюбимой ею особы. Она стояла у стола со стаканом в руках и с двумя журналистами в качестве слушателей. Те покачивались и подрагивали, желая сбежать и присоединиться к общему процессу, но, притянутые мощной энергией высокопоставленной коллеги, стояли и слушали, опасаясь немилости и наказаний.

Царица отвела Быка в дальний полутёмный кусок зала к огромному окну на Исаакиевскую площадь, спросила:

— Ну, как поживаешь?

— Ты же видишь. Всё снаружи. А ты как поживаешь?

— Так ты же тоже всё видишь. Слушай! Я и забыла. У вас же вместо «здрасьте» надо спрашивать, что читаешь? Помнишь, Толстый всё так спрашивал? Как он?

— В порядке. Лет десять как не мучается.

— Как это?!

— Господи, да ты чего? Ну, умер он.

— Ах да, конечно… А ты что читаешь?

— Я никогда одну книгу не читаю, сразу несколько. Ну, в основном как бы Бенвениста «Общую лингвистику» и одну книжку на английском про наркотики.

— Ну, чего из тебя тянуть всё надо! Что за книжка?

— Ты чего? — остро чувствуя близкую опасность, как тот, кому уже всё равно, улыбнулся Бык. — Ну, книгу Harding’a «Opiate, addiction, morality and medicine».

— Ага. Бандюков своих тоже заставляешь такие книги читать?

— Конечно. Отказывающихся лично расстреливаю из пушки. Слушай… Отпусти меня на минутку с твоим великим переговорить. Очень уж тут много всякого…

— Тебе так деньги нужны? Андрей, ну неужели ты такой стал?

— Какой такой? Может, и такой… Но, знаешь, я же не Толстый. Не достиг, так сказать, совершенства. Приходится на себя брать и выполнять некоторые обязательства.

— Да оставь ты эти свои обязательства. Сергей с тобой встретится и поможет с этими… Тьфу, даже повторять противно.

— А как я к нему попаду?

— Позвони в приёмную и назови свою фамилию. Тебя соединят. Скажи лучше, почему Доктору тогда не помог?

— Как это не помог?.. Ты о чём? Ничего себе, не помог! А кто его из дурдома вытащил?

— Вытащил! Ты послушай себя. Тебе только тащить, драть, бить… Я, кстати, несколько раз хотела тебе позвонить. Ты слишком… зазнался… Не всё так гладко. Ну ладно, вытащил. Но ты же не позвонил ни разу, не поддержал. Ну?! Андрей! Не деньгами, не силой, а так — поговорить просто, пожалеть. Ему, знаешь, как плохо было.

— Ну… Ладно, пусть ты права. А ты с ним давно виделась?

— Так же, как и ты.

— Ага. То есть я во всём виноват, а ты, конечно…

Они увлеклись разговором, оказались вдвоём в одиночестве посреди тоненькой дрожавшей сферы, внутри которой трепетало бледное подобие осени одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года, где острые линии старых обид, отношений и желаний вонзались в чувства и память, а снаружи продолжалось шумное коловращение неумолчного общества. Узденников стоял рядом с Танькой, улыбался, наливал ей шампанское и пил сам. Он часто и заметно поглядывал сверху вниз на её почти совсем открытую грудь, а пару раз ронял что-то на пол и, легко нагибаясь, поднимал, пронося взгляд заинтересованных глаз вдоль голых ног и обтянутого тканью живота. Особо дальновидные и ответственно реагировавшие на события перемещались закрученной с двух концов в разные стороны спиралью, вначале кружась возле Сергея Евгеньевича с неизвестно откуда взявшейся девицей, потом проходя не слишком близко, но всё же так, в пределах, от Быка и его собеседницы и, наконец, затягиваясь в тугой клубок вокруг Галины Михайловны, стоявшей у стола со стаканом в руках, не выпившей ни капли, имевшей благодушно-весело-усталый и наверняка неискренний вид и с почти юношеским дружелюбием громко и хрипловато говорившей: