Андрей Лещинский - Причина смерти

Конечно, его ждали в каждом магазине. Ему хотели сделать подарки, поздравить, сказать что-нибудь, а в конце дня слегка клюкнуть за его счёт. Он не любил подарки, но готов был принять их, и принять пришлось, потому что самый неожиданный и крутой подарок поднесла ему советская власть или как это дерьмо теперь называлось.

Он приехал с утра в свой подвал на площади Искусств, уже начал улыбаться, кивать головой, говорить и веселиться, как вдруг зашли две тётки в тёмных пальто с огромными суконными шарфами и сообщили, что они из какой-то Госторгинспекции по Санкт-Петербургу. В принципе, такими гостями должен был заниматься директор, но Боря почуял угрозу и решил позабавлять их сам. Он не знал, что это за Госторг такая, это был не местный комитет торговли, какая-то московская дрянь, а это всегда хуже.

Бабы были, однако, нормальные — глупые, толстые и чувственные. Последнее качество выпирало из глаз, ушей и ртов, подобно катышкам жира, которые наплывали бы плотными волнами на резинки трусов и лифчиков в случае невинного обнажения этих тёток на сестрорецком пляже или в бассейне с соответствующей сауной. Жир вял, чувство подвижно. Оно выражало себя усмешками, вздохами, ужимками. Бабы смотрели на Доктора, пожимали плечами, ёжились. Он видел, что они сами толком не знают, чего хотят, что постоянное положение проверяющих и карающих лишило их исходно слабенькой, но всё же естественно присущей всем живущим способности к самоконтролю, что они могут вовлечься в игру шуток и сексуальных полунамёков, а могут начать орать и писать протоколы с длинными нулями штрафов. Он бродил с ними по торговому залу. Они остановились у бронзовой статуэтки стрелка из лука, позднем выблядке югенда, стали жаться и указывать глазами на здоровый член с яйцами, в педантичном немецком стиле приделанный к сухому мускулистому телу. Доктор с рассудительной брезгливостью притворился, что понял не так, скомандовал принести кассовую книгу, реестр предметов антиквариата, копию квитанции, реестр сдатчиков. Пока несли, показывали тёткам номера и цены, совпадавшие с цифрами на ярлыке, они хихикали, невнимательно смотрели на бумаги и всё стреляли глазками то на бронзовую елду стрельца, то на соответствующее место на штанах Доктора. Видно было, что довольны.

Его позвали к телефону.

— Слушаю.

— Борис Эмилиевич, с днём рождения.

— Спасибо, Елена Михайловна. Что случилось?

— Борис Эмилиевич, к нам проверяющие пришли из Госторгинспекции. Вы не можете подъехать?

— Сейчас не могу. Здесь тоже, А чего, плохо?

— Борис Эмилиевич! Ужас! Грубят, угрозы сплошные… Мужичок ещё ничего, а тётка — ужас просто.

— А Юрий чего? Он же директор, не вы.

— Вы что, Юрия Егоровича не знаете? Заперся у себя и не выходит, Делайте что хотите. А что мы можем, когда у нас половина дорогих книг не оформлена по его же распоряжению?

— Терпите. Как смогу, подъеду. Главное, не вздумайте ничего подписывать.

Это было уже совсем нехорошо. Хотелось бежать на Литейный, но разумнее было, конечно, остаться здесь, довести дело до конца, тем более что антикварный магазин был гораздо дороже и богаче книжного, соответственно и потери были бы больше. Он хотел вернуться в зал, но тётки уже были в бухгалтерии. Ирина Викторовна положила перед ними кучу папок и показывала пальцем в большую таблицу. Доктор встал в двери, внутрь было не протиснуться, улыбнулся лучезарно и искренне, сказал:

— Удивительное и приятное совпадение. У меня, знаете ли, маленький книжный магазинчик на Литейном. Там тоже ваши коллеги работают.

Одна из тёток, называвшаяся Евгенией Ивановной, повернула к нему мягкое большое лицо под крашеными тёмно-рыжими кудряшками, улыбнулась искусственной краской шершавых губ, ответила не зло, а с сочувственным придыханием:

— Да, мы знаем. Знаете, там вам тяжело придётся. Там Богданову к вам послали. Такая неприятная особа…

— Миша-то ничего… — продолжила вторая дама.

— Не, Миша нормальный. А эта… Смотрите. Готовьтесь к худшему. У нас её никто не любит.

Как будто новый позвоночник стал пробиваться в животе от низа к верху, раздражая кишки, почки, печень. Он почувствовал сильнейшее желание движением развеять эту гадость, захотел нестись, спасать и совершать поступки. Он знал, что никуда не побежит, что вывернется и решит все вопросы, бывало уже и так, бывало и хуже. Ещё он знал, что адреналин — почти наркотик, и что острые ощущения, переживания, волнения и подступы отчаяния служили хорошей компенсацией за долгие годы бессмысленно трезвой жизни.