Андрей Лещинский - Причина смерти

Андрей вздохнул, ему не нравился предстоявший разговор, он мог бы и не подъезжать, и не выходить — не великая фигура Стас, но привычка, постоянная привычка сдерживать себя, причём именно себя, наружную часть, а не того, кто внутри, постоянное желание, определяемое для самого себя как необходимость, уступать, считаться с желаниями других, принимать причинами действий что-нибудь, кроме своей воли, — снова эта необходимость заставила его открыть дверь машины, выйти на мостовую, обогнуть капот, зайти на тротуар, подойти к этим двоим — Стасу и Вадику и начать здороваться. Бык был что-то такое сто восемьдесят пять, весил сто десять, здоров был ужасно, хотя серёдка и подгнила, да снаружи не видно. Стас подошёл целоваться, Быку пришлось слегка наклонить голову и уколоться щекой о щетину, которая не была знаком неухоженности, а, напротив, говорила о тщательных заботах и аккуратном бритье специальным станком, предназначенным для нанесения романтики на любую морду. Вадик был, как говорится, метр шестьдесят с кепкой, в голове стукнуло от низкого наклона, наконец все отцеловались, выпрямились и приступили к беседе.

— Слушай, Андрей, ты сейчас туда едешь?

— Да, туда.

— Ты знаешь, тебя там познакомят с этим, ну ты понимаешь…

— Затем и еду.

— Ага. Андрей, слушай, вот смотри… Ты с ним попробуй переговорить. Ты ему скажи так. Все проблемы мы берём на себя…

— Мы-то берём. Да он не отдаст.

— Ну, ты объясни. Даже если какие старые вопросы. Можно решить. До любого уровня. Понимаешь?.. Да? До конца можно решить. Пусть он, ну, встретится или хоть так решит. Там такие, блин, миллиарды крутятся. У ребят всё готово. Его слово, и всё. Всё пойдёт.

— Ну ладно, Стас. Я знаю. Понимаю, видишь, и помочь хочу, но человек сложный. Так про него говорят… Ну, в общем, я учту. Давай.

— Да, видишь, Андрюха, дело-то хорошее, — снизу вверх с сильным сельским акцентом выговорил, не сбившись, Вадик.

— Хорошее. Ну чего? Удачи.

Прощаться было легче. Обошлось без поцелуев. Андрей представил себе эту сцену: ночь, ну тёмный вечер, два «мерса», три крутых мена, площадь, деревья, прохожих нет, а были б, так обошли бы, в общем — красота. Подумал, что в принципе должно стать противно, а может быть, приятно, послушал сам себя, не уловил эмоций, только усталость и желание двигаться, менять, метаться, как мечется и двигается больной по смятой и скомканной постели, понимая, если ещё может понимать, что ни до чего не додвигаешься, только хуже сделаешь, а успокоиться никак.

— Теперь туда? — спросил Женя.

Бык кивнул, зная, что на него смотрят и видят в зеркале, и был прав, потому что машина сразу тронулась. Женщина спросила:

— А Стасик не сказал, они с Кристиной будут в «Конти»?

— Нет.

— Что ж ты не спросил?.. Может, позвонишь?..

— Танька, дай ты отдохнуть. Какое сегодня казино. Знаешь ведь, куда едем.

— Ну конечно…

Она потянула последний звук «о» в слове «конечно». Странная особенность речи деревенских девчонок прекрасно гармонировала со стриженой макушкой, всеми этими голыми ногами, узкими бёдрами, угловатыми движениями, разнообразной краской на лице, с примитивно-стервозно-сексуальным обликом и содержанием маленькой, красивой и очень дорогой женщины Быка, которую он долго искал, нашёл, купил и теперь мучился от нелюбви к самому себе и к этой бабе. Однако ничего более похожего на ту он найти не смог, и теперь приходилось терпеть. Выглядела она, конечно, роскошно, да и умствования все эти были дерьмом, — та никогда ничего не тянула, и тоже всё прекрасно гармонировало.

Они опять проскреблись через двор. На Невском машин не было, не успокоился ещё президент. Поехали направо до Малой Морской, налево через Исаакиевскую площадь и остановились у парадного входа в Мариинский дворец среди многих машин, нескольких солидных мужчин и женщин и пары тихих и вежливых в этом опасном для них месте постовых милиционеров. Здесь всё было спокойно, поэтому Женя вылез из-за руля, открыл заднюю дверь, и маленькому обществу кратковременных обитателей площади была явлена шикарная сцена — новый русский вылезает из «мерседеса» и достаёт оттуда длинноногую и намарафеченную подругу.

Перед входом в яркий, большой многоколонный зал с псевдопомпейскими фресками, намазанными при последней реставрации жирными, слишком хорошо видными и различимыми цветами с преобладанием кирпично-красного, на складном шалашике, безобидной фирменной штучке из толстеньких стальных трубочек и листков оргстекла, был пристроен плакат, на котором в рамке нежно-серого цвета помещалось изображение бледно-синей танцовщицы Дега. Надпись на плакате была на английском и сообщала, что аукционный дом «Стивен» проводит 24 февраля 1998 года торги в Нью-Йорке, что двенадцать картин представлены на предлагающейся вниманию выставке, которая проходит в Помпейском зале Мариинского дворца в Санкт-Петербурге с 29 октября по 5 ноября 1997 года. Слова про Санкт-Петербург были написаны от руки на специальном месте плаката. На другом месте на отдельной бумажке был прилеплен русский перевод этих слов.