Андрей Лещинский - Причина смерти

Один из аванпостов тщательной системы безопасности расположился на пересечении улицы Салтыкова-Щедрина и проспекта Чернышевского. Четыре милицейских сержанта поставили машину у газона, проложенного посреди проспекта, сами вышли и стали крутить палками и свистеть в свистки. Они хотели сделать так, чтобы все, едущие по Салтыкова-Щедрина в сторону центра, должны были бы свернуть направо на Чернышевского и попали бы в огромную очередь, пытавшуюся узеньким однорядным потоком пробиться на переполненную таким обращением набережную Невы. Литейный проспект был закрыт на ремонт, боковые улицы бывшей Литейной части превратились в тупики, это много добавляло к машинной и людской давке, милиционеры не успевали крутить палками и уставали свистеть в свистки, светясь отражённым от их фирменных комбинезонов светом автомобильных фар и излучая разорванные вспышки истеричной ненависти, собиравшейся в центре огромной сумрачной толпы.

Со стороны Таврического сада к перекрёстку по трамвайным путям уверенно, но не спеша, подбирался новый, блестящий, очень чистый и хмуро отстранённый от нервов, толкотни, пихания и грязи дорогой шестисотый «мерседес». Он объезжал нахальных и пугливых, его движение не замедлялось неистребимыми ямками на соединениях стальных рельсов и текучего асфальта, он не был агрессивен, но и не соразмерял желание движения и достижения какой-то удалённой цели с суетливыми и неуклюжими обстоятельствами. «Мерс» был спокоен, но толпа становилась всё шире и неудобней для объезда, машины располагались как бы веером, высовываясь шизофренически недоумёнными стёклами к средоточию неприятностей. Они были готовы рычать, нестись, гудеть и прорываться, но утыкались в угрожающие жесты милиционеров и останавливались, побуждая нетерпеливых и решительных искать себе места в крайнем ряду, объезжать стоящих слева, тоже останавливаться и добавлять новые железные перья к унылым узорам бессмысленной злобы и ожидания.

«Мерседес» тоже поехал влево. Он не собирался останавливаться и любоваться гаишниками, он был настолько самоуверен, что даже вежливо притормозил и пропустил нескольких людей, переходивших улицу; он сиял какими-то особыми бледно-сиреневыми свирепыми фарами, и было интересно посмотреть, какой будет его встреча с четвёркой сумасшедших в форме.

Он объезжал самую левую машину. Для этого пришлось заехать за трамвайные пути; между его плотным боком и поребриком противоположного тротуара оставалось место для одного лишь встречного ряда, но никто не ехал от Литейного, там тоже всё было закрыто. Вдруг сзади кто-то хрипло взвыл вонючим воем старого движка. Помятая и грязная «восьмёрка» в пятнах грунта сумела влезть между капотом и багажником двух смирных соседок, вырвалась на встречную полосу и в идиотском самозабвении помчалась, вопя от счастья краткой свободы, но тут же попыталась замереть, ужаснувшись наглости порыва, крутанулась на месте и встала, чуть не сбив ближайшего гаишника. «Мерседес» не стал смотреть на позор и мучения несчастной, он поехал дальше. Гаишники увлеклись торжеством над «восьмёркой» и не захотели заметить тихое, мощное и неприветливое движение за мокрыми спинами.

Теперь «мерседес» был один. Дождик не мешал его спокойному движению. Машины, стоявшие у тротуара под разными углами, несчастные помятые тачки несчастных помятых водителей, забрали себе почти всё пространство дороги, и «мерсу» приходилось ехать левыми колёсами по трамвайным путям. Длинный микроавтобус был брошен вообще чуть ли не поперёк. «Мерседес» повернул колёса, замигал фонарём и стал объезжать с безразличием, странным у этого бешеного аксессуара новой русской жизни.

Мигал он не просто так, а свернул на Маяковского, потом поехал направо по Манежному и по площади мимо пушек ограды нарядного Спасо-Преображенского собора. Машине было всё равно, но люди внутри зашевелились. На переднем сиденье шофёр Женя стал держать руль левой рукой, правую освободил и перекрестился, хмуро глядя вперёд на мокрую дорогу, несколько машин с левого бока и сужавшийся проезд к чинимому Литейному. Ему было неудобно креститься, он занимал почти всё место от спинки сиденья до руля, и правой руке было тесно шевелиться. Сто тридцать килограммов медвежьих гладких, покрытых жирком мускулов, ещё увеличенных толстым свитером, толстой кожаной курткой, великоваты даже для большого мерседесовского кузова. Перекрестившись, Женя подумал, снял с большой головы коричневую вязаную шапочку и перекрестился ещё раз, пошевеливая губами и поглядывая в зеркало заднего вида.