Андрей Лещинский - Причина смерти

Он поехал налево, оставляя комки и плюшки глины на сером асфальте, спустился, переваливаясь, с тротуара и поехал направо, вниз, под мост, к перекрёстку и к гаишной «шестёрке», спиной к которой, привалившись задом и обвиснув жирным пузом, стоял краснощёкий прапорщик с палкой, усами, но без свистка. Он махнул палкой, Боря остановился, не выключая двигатель, приоткрыл окно, достал из кармашка в козырьке документы и протянул гаишнику.

Диалог начался стандартными, надоевшими, но необходимыми при розыгрыше предстоявшей сценки репликами:

— Борис Эмилиевич, что же вы по тротуару ездите!

— По-другому не выехать.

— А вы откуда едете?

— От вытрезвителя. На консультацию вызывали.

— Вы врач?

— Кардиолог.

— Ну так надо было выехать на Испытателей или на Энгельса.

— Вы видите, что там делается?

— Это меня не интересует. Нарушение налицо, будем протокол составлять.

Прапорщик начинал злиться, справедливо полагая, что чувак в такой машине, в дорогой куртке, вообще крутой и хорошо прикинутый, мог бы поменьше трепаться, заплатить и ехать себе дальше, скрасив карауление никому не нужного президента хоть пустяковым, но доходом.

Доктор давно приучил себя относиться к работникам ГАИ и вообще ко всяким работникам, специально устроенным для того, чтобы по возможности мешать и портить жизнь, как к явлениям природы — к дождю, к постоянным петербургским сумеркам, грязи и холоду. Их существование было одним из условий придуманной кем-то игры, в которую Боря играл внимательно, умело, осторожно и решительно, выигрывая понемногу, но постоянно. Игра существует сама по себе и не терпит умствований. Доктору для чего-то хотелось потянуть немного разговор, он видел, конечно, что гаишник сердится, но ничем, кроме пары-другой лишних десяток, это не грозило, ребята эти продавали всё, включая эмоции, всегда и все без исключения, а в свой день рождения, когда тебе раз в жизни исполняется сорок пять лет, можно немножко и повыпендриваться.

— Странно вы подходите к вопросу. Меня вызвали ещё до работы, сейчас мне в больницу на дежурство, а вы меня ещё и штрафовать собираетесь.

— Я этого ничего не знаю. Сейчас протокол, штраф через сберкассу заплатите, — голос гаишника еле заметно дрогнул, видно, он представил себе исчезновение его кровных в бездушной дыре какого-нибудь отделения Сбербанка, — потом права получите в своём отделении ГАИ, и все дела. Вы в каком районе живёте?

— Ну, я вижу, у вас тут крепко. Так президента этого любите?

— Борис Эмилиевич… Что-то вы много разговариваете…

— Да я уже договорил. Ладно, господин генерал, неправ. Давайте полтинничком разойдёмся?

Полегчало. Прапорщик улыбнулся блудной овце, воротившейся в стадо, достал из кармана сложенную вдвое слегка потрёпанную бумажку, сказал сурово:

— Вот посмотрите, какой тут штраф за такое нарушение. Вот, видите, подчёркнуто. До ста шестидесяти восьми тысяч.

— Опечатка, наверное. Ну что, мало полтинника? Ладно, давайте семьдесят. Чего, нормально?

— Не нарушайте больше. Тут сейчас постов много. Вы как поедете?

— Прямо, а там как-нибудь.

— Прямо нельзя. Давайте налево, на Студенческую, там проскочите.

Он повернулся и поехал, смеясь по дороге над собой, над гаишником, над дурацкой встречей президента, прямо по Чуковскому: «ослы ему славу по нотам поют, козлы бородою дорожки метут», потом включил магнитофон и стал слушать Гайдна, перестав смеяться, улыбаясь всё тише и тише, из уважения к опасной силе окружающей действительности, которая не была смешной, оставляя смеху лишь эндогенную, используя вычурный термин давно забытой медицинской науки, природу.

Кортеж с президентом весь день метался по городу, пугая людей и наполняя чувствами рвения и долга десятки тысяч охранников, высоко вознесённых над толпой величием решаемой задачи. Тёмным вечером огромная машина с дипломатическим флагом стояла у главного входа в «Европу». Её компаньонами в скуке ожидания были пяток-другой шикарных чёрных лимузинов попроще. В приличном отдалении сторожили покой механической начальницы чёрные милицейские «форды», потом бело-синие «шестёрки». Ещё четыре «шестёрки» были поставлены поперёк перекрытого движения, по две с каждой стороны короткой Михайловской улицы. Милиционеры бродили вокруг них с мужественными лицами, они хотели защищать и сторожить, заряженные энергией властительных персон и аппаратов, мерцавших огоньками в ранней темноте. Но было пусто, никто не ездил по Невскому, по площади — всё перекрыли их коллеги.