Андрей Лещинский - Причина смерти

Горевать не надо, но и прощать нельзя. Слишком жирно для вшивой ювелирки так хорошо жить. Игорь тоже хорош, ничего взять на себя не хочет, и Виктор, сопляк этот, антисемит хренов… Бык вздохнул, нашёл в мягких складках пальто карман, в нём сигареты и зажигалку; огонёк странно осветил внутренние формы автомобиля, Бык повёл глазами влево, следуя за отклоняющимся движением пламени в левой руке, и увидел бледно-серые глаза женщины, которая тоже повернулась к огоньку и спросила тихим и звонким голосом:

— Разозлился?

— Чего на них злиться, уродов поганых. Злиться… Никогда ненависть не прекращается ненавистью, но лишь отсутствием ненависти прекращается она.

— А?

— Ага.

Женя шевельнул спиной и тихо замер, строго обозначив тёмным контуром тела направление упёртого в дорогу взгляда. Женщина раздражённо повернулась к окну, локтем правой руки при резкой смене позы сбив на сиденье ткань пальто, прикрывавшую ноги, и дерзко подняв подбородок так, что стриженая макушка глянула прямо в лицо Быка. Голова была похожа, ноги, голос тоже иногда напоминал, на краткое мгновение он вспомнил, внутри забился этот самый, всегда живший там, а теперь полудохлый или совсем дохлый, но очень яростный и опасный. Бык сумел вдохнуть, выдохнуть, успокоить кошмарного несчастливца и успокоиться сам.

В тишине, наполненной осторожным испугом и уважением силы, он громко шевельнулся, взглянул вперёд и увидел приближавшийся перекрёсток Садовой, по которой продвигался «мерседес», и Невского, на котором стояла гаишная «шестёрка» с двумя милиционерами и синей мигалкой. Бык молчал, Женя молча ехал, забирая влево, чтобы обогнуть мешавшее препятствие; ближайший гаишник коротким полукруглым движением полосатой палки обозначил предполагаемый разворот «мерседеса» и своё отношение к наглому, но ничтожному перед величием событий этого дня автовладельцу. «Мерседес» объехал и палку, но на середине поворота важно остановился, опустив водительское стекло и разрешив беседу второго гаишника и Жени. Слова милиционера слышны были плохо, да и плевать хотел Андрей на гундение этого остолопа. Женя отвечал мягко и важно, размышляя немного перед каждой фразой:

— А я думаю, что, если мне надо проехать по Невскому, я могу проехать.

— …

— А по-моему, нет таких правил.

— …

— А по-моему, вы ошибаетесь.

— …

— А по-моему, это не имеет значения.

Он повернул голову, сколько мог, направо.

— Андрей Георгиевич! Вообще ничего человек не понимает. Может, дать ему тысяч пятьдесят?

— Дай ты ему, что хочешь. Пусть отвяжется.

Женя достал из нагрудного кармашка сложенный в четыре раза полтинник, протянул в окошко.

— Ну, я думаю, всё в порядке. Можно проехать.

Стекло поднялось, машина заурчала и зашевелилась, справа проплыл назад «Пассаж», Женя вздохнул, готовясь не спеша газануть, тут телефон снова запиликал и затренькал.

Бык мотнул головой и дёрнул носом, как его, так сказать, натуральный тёзка, отгоняя слепней. С чего взялась такая привычка, он не знал. Вроде бы сам придумал, но с виду получалось судорожное подёргивание неврастеника. Мог не дёргаться, но для этого надо было помнить и воздерживаться, а в обычной задумчивости получалось именно так. Он ещё мотнул и скривился, женщина, очевидно, заметила, хоть и не повернулась почти в его сторону, потом взял трубку:

— Да.

— Андрей, привет, Стас.

— А, Стас, здравствуй.

— Андрей, ты где сейчас?

— На Невском.

— Давай это… Слушай… Надо бы переговорить. Может, заедь на Ватрушку…

— Хм… Да?.. Ну, давай. Ты когда будешь?

— Да я здесь уже.

— Ну, давай.

Он нажал кнопку, сказал:

— Женя, заедем на площадь Искусств.

— Андрей Георгиевич, тут вон видите, что такое. — Женя мотнул головой вправо, указывая жестом на две «шестёрки» с мигалками. — Наверное, лучше проедем через двор. Там хоть дорога похуже, да спокойнее.

— Хорошо.

«Мерседес» свернул направо, заехал на тротуар, потом под арку справа от церкви, по длинному двору с газоном, пышечной, помойкой, грузовыми воротами «Европы», потом под арку, и выехал на площадь, оставив по левой стороне ярко освещённый вход в антикварный магазин, а по правой — стоянку служебных машин гостиницы. Площадь закрыли намертво со всех сторон, а про проходной двор милиционеры не выучили, или забыли, или поленились, или в инструкцию не записали. Никого не было на площади, ни единой машины, кроме европовских. Каждый автомобиль, оставленный хозяином, мог быть бомбой и при бешеном злокозненном взрыве разнести в мелкие клочки президента, не говоря о персонах менее значимых и легче заменяемых, и российско-европейские отношения. Поэтому целый день у милиционеров была работа. Они пригнали эвакуатор — жёлтый грузовик с низкой платформой и лебёдкой, грузили оставленные водителями машины, топотали вокруг весёлой толпой мужиков, озабоченных одинаковыми умыслами, вроде деловых и умелых охотников в опустевшем лесу. Поддерживая сходство, они заныривали в кабину эвакуатора, в свои служебные машины, выпивали граммулечку, и сырое питерское небо расцветало радостями и оптимизмом, тем более что возврат машин правым, виноватым, наглым и униженным хозяевам всегда был делом забавным, законным и доходным. Европовских тачек не тронули, верно, были причины, но они не светились, не двигались и не шумели. Только чёрный «мерседес», освещая асфальт фарами, замигал, показывая поворот направо — кому? — поехал по кругу, показал поворот налево, опять вроде некому, и медленно остановился за «мерседесом» попроще, чуть за осью круглого газона. Машина была тёмно-синей, Андрей знал это, но был уже седьмой час, и цвета не различались, стекаясь вместе в общей черноте, вроде болота, в котором «мерседес» был крупным и опасным обитателем и где сейчас заворочались, всплывая и отделяясь от машины, два существа поменьше. Они вышли и встали на тротуаре Ватрушки, ещё двое остались внутри.